Под предлогом простуды Киры Ромола пригласила врача, который остался на чай и побеседовал с Вацлавом. Он поставил диагноз: «легкий случай истерии» и прислал под видом массажиста санитара, чтобы тот понаблюдал за Нижинским. Ромола заметила, что Вацлав бросил на нее «долгий понимающий взгляд», когда она знакомила их, но тем не менее они подружились и вместе ходили на прогулки. На какое-то время Вацлав, казалось, повеселел, играл с Кирой в прятки, лепил снежных баб в саду.

Однако однажды за ленчем он заявил, что намерен навсегда бросить танцы и заняться сельским хозяйством в России.

«Я вышла из себя, — пишет Ромола. — Если ты поедешь, то поедешь один. С меня довольно; я не могу стать крестьянкой, я родилась в другой среде. Хоть я и люблю тебя, но разведусь и выйду замуж за какого-нибудь промышленника». «И в гневе я сняла с пальца обручальное кольцо, тяжелое золотое бразильское кольцо, и бросила его в Вацлава. Он очень удивился, а днем я получила огромный букет в пятьсот гвоздик с кольцом внутри».

По предложению Нижинского Ромола пригласила свою сестру Тэссу, и ее визит привел к оживлению светской жизни. Вацлав тратил тысячи франков на духи, туфли и свитера и сопровождал дам на танцы, обеды, лыжные гонки. Из Испании приехали Дюркали и пригласили их на чай. Когда Вацлава спросили, чем он занимался в последнее время, он, напустив на себя светский вид, небрежно откинулся на софу и заявил: «Ну, я сочинил два балета, подготовил новую программу на следующий парижский сезон, а недавно сыграл новую роль. Видите ли, я артист, но сейчас у меня нет труппы, и я скучаю по сцене. Я подумал, что будет интересно проверить, хорошо ли я играю, и поэтому шесть недель кряду я исполнял роль сумасшедшего, вся деревня, моя семья и даже врачи поверили мне. За мной под видом массажиста присматривает санитар». Ромолу раздирали противоречивые чувства — гнев и облегчение. Она утвердилась в мысил, что ее страхи не имели под собой основания, когда через десять дней пришел санитар и заверил ее, ссылаясь на свой большой опыт, что Нижинский абсолютно в здравом уме.

Однажды Нижинский наблюдал, как тренируются конькобежцы, участники чемпионата, рядом с ним в санях сидела Кира. Он заговорил с молодым незнакомцем, будущим писателем Морисом Сандозом, записавшим этот случай. На Нижинском была темная одежда, котиковая шапка и большое медное распятие на груди. Он спросил Сандоза: «Не подскажете ли вы мне имя этого конькобежца?» — «Его зовут Вадаш. Он из Будапешта». — «Он вкладывает в свое катание душу. И это хорошо». — «Да, некоторые катаются с большей виртуозностью, но он самый грациозный». — «Грация — от Бога, остальное приходит с работой». — «А нельзя ли выработать грацию?» — «Приобретенная грация имеет предел, врожденная же грация беспредельна».