Вскоре после гала-представления Долин, совершая поездку по Европе, заехал к Вацлаву и Ромоле в санаторий «Крузлинген». Нижинский находился на лужайке с несколькими другими пациентами. Долин ожидал найти «большого тучного человека», но увидел «стройного мужчину средних лет, отдыхающего в кресле, его блуждающий, но не пустой взгляд был устремлен вперед». Сначала он казался встревоженным, но затем успокоился, казалось, он понимал все то, о чем говорилось, и время от времени высказывался. Долин спросил его: «Почему вы не танцуете? Вы ленитесь. Станцуйте для меня». Ответ прозвучал медленно и не слишком убедительно: «Non, non, je ne veux pas maintenant»*[405]. Вацлав показал Долину свою комнату, там совсем не было картин — Ромола объяснила, что он разорвал их, когда вышел из себя.

В ноябре 1937 года театральной группой была организована выставка рисунков, акварелей и пастелей Вацлава в галерее «Сторран» у Пикадилли, чтобы собрать средства в пользу Фонда Нижинского. Херберт Рид написал в каталоге, что рисунки — плоды «отчужденного» ума, они имеют много общего с рисунками детей и первобытных людей, представляя собой «прямое, почти автоматическое отражение бессознательного… Но эти рисунки имеют общие свойства: они связаны с вполне осознанным искусством Нижинского — его балетами. Их ритм — это танцевальный ритм».

Курс лечения начался в августе 1938 года в «Крузлингене».

«Каждое утро, — пишет Ромола, — Вацлав получал инсулиновый шок, чтобы спровоцировать эпилептический припадок. Такое лечение давало большую нагрузку на сердце и весь организм. Ему как бы каждый день делали сложную операцию. В те часы, когда Вацлав лежал в глубокой коме, спровоцированной инсулиновым шоком, я испытывала неописуемые страдания… Но, по-видимому, он переносил лечение хорошо, и когда приходил в сознание, то отвечал на поставленные вопросы вполне ясно и логично. Это уже было улучшением, так как он годами молчал. Доктор Закель объяснил мне, что само по себе это лечение открывало путь в глубины мозга, но самой трудной работой будет перекинуть мост к реальности, чтобы перевести его внутренний мир, давно глубоко похороненный, во внешнюю среду. Сломить же его пассивное противодействие и объединить расколотую личность должен был кто-то дорогой и близкий ему. Эту задачу я взяла на себя.

Каждый день я пыталась заинтересовать Вацлава небольшими и простыми предметами или событиями, связанными с его искусством, его юностью или увлечениями. Сначала это было абсолютно неблагодарное занятие. Он стремился сразу же уйти в себя. Но я была настойчива и заставляла его проявлять активность. Нужно было привлечь его внимание к чему-либо и задержать его. Это могла быть роза в саду, которую я показывала ему и заставляла сорвать. Или я предлагала ему послушать игру на пианино или понаблюдать за партией в теннис. Позже я стала брать его на прогулки в город и привлекала его внимание к детям. Собак и кошек он боялся».