Среди многообразных балетов, поставленных Баланчиным для Дягилева между 1925-м и 1929 годами — комедий, дивертисментов, английской пантомимы, экспериментов в области конструктивизма и сюрреализма, использования кинопроекции, — два очень разных произведения сохранились в репертуаре до наших дней. Это неоклассический «Apollon Musagete»[397] на музыку Стравинского (1928) и страстный эксцентричный «Le Fils prodigue» [398](1929) Прокофьева.

В 1926 году Бронислава Нижинская стала работать балетмейстером в театре «Колон» в Буэнос-Айресе (куда она впоследствии возвращалась в 1932-м и 1946 годах), а в 1928-м и 1929 годах она поставила балеты для труппы Иды Рубинштейн, включая «Le Baiser de la fee»[399] Стравинского и «La Valse» Равеля.

Неустрашимая Ромола не оставляла надежды вылечить Вацлава. Она обращалась к христианской науке, к знахарям, посещала доктора Куэ в Нанси. В 1927 году она услышала об экспериментах по лечению шизофрении, которые проводил профессор Поетцл в Венской государственной больнице, и написала ему. Он ответил, что еще слишком рано судить о том, были ли примененные им методы лечения успешными, и посоветовал ей обратиться через несколько лет. Вскоре после выступления в «Треуголке» Карсавина со своим мужем-дипломатом уехала в Болгарию. Вернувшись в Лондон, они поселились на Альберт-роуд, Риджентс-парк, неподалеку от зоопарка. В 1926 году Карсавина вернулась к Дягилеву и станцевала в «Ромео и Джульетте» (музыка Константа Ламберта с декорациями Макса Эрнста и Хуана Миро) с Лифарем, и теперь ей предстояло вновь исполнить свою прежнюю роль в «Петрушке»

Дягилев надеялся, что, если Вацлав увидит Карсавину в «Петрушке», испытанное потрясение поможет ему обрести рассудок. Труппа выступала в Парижской опере. Ромола находилась тогда в Америке, так что Дягилев договорился с Тэссой. В конце декабря 1928 года он отправился с Лифарем в квартиру в Пасси. Нижинский лежал в халате на низкой кровати, «обкусывая ногти до крови, — писал Лифарь, — или увлеченно играя запястьями». Лифарь приблизился и поцеловал ему руку. «На мгновение он бросил на меня сердитый подозрительный взгляд затравленного животного, затем внезапно удивительная улыбка озарила его лицо — улыбка настолько добрая, по-детски чистая, такая светлая и незамутненная, что я всецело попал под ее обаяние». Сначала он не обращал внимания на Дягилева, но постепенно все больше и больше осознавал его присутствие и «время от времени, как совершенно нормальный человек, он, казалось, внимательно слушал то, что говорил Дягилев». Дягилев делал вид, будто собирается повезти Нижинского в театр с единственной целью — сфотографироваться с труппой, но Лифарь почувствовал за притворным равнодушием его истинные намерения. «По тому, как загорелись его глаза, я понял, как много он ожидает от этой поездки — фактически чуда». Дягилев измерил взглядом Лифаря и Нижинского, последний оказался ниже на полголовы. Он шел сутулясь. «Его ноги были ногами великого танцора с некогда выпуклыми мускулами, но ставшими теперь такими вялыми, что приходилось только удивляться, как они поддерживают его тело». Лифарь побрил его.