Медленно, с трудом преодолели мы три казавшихся бесконечными марша и подошли к машине. Он не произнес ни слова, будто в состоянии оцепенения занял свое место между двух женщин, на попечении которых он, по-видимому, находился. Дягилев поцеловал его в лоб, и его увезли. Так никто и не узнал, произвел ли на него впечатление „Петрушка“, где он когда-то исполнил одну из своих лучших ролей, но Дягилев утверждал, что он вел себя как ребенок, который не хочет покидать театр. Мы отправились поужинать в ресторан де ла Пэ и засиделись допоздна с Карсавиной, Мисей Серт, Крэгом и Альфредом Савуаром. Но я почти не принимал участия в беседе — меня преследовало воспоминание о встрече с Нижинским. Человеческое существо, сгоревшее дотла. Невероятно, но еще менее постижимо, когда страстные чувства между двумя личностями угасают и только слабый отблеск на мгновение освещает безнадежно утраченные следы прошлого».

Так прошла последняя встреча Дягилева и Нижинского, дружба которых изменила мир. Дягилев умер в то же лето. У него был диабет, но он не обращал внимания на болезнь. Успешно завершив лондонский сезон, его труппа отправилась дать последнее представление в Виши, а Дягилев со своим последним протеже, шестнадцатилетним Игорем Маркевичем, поехал в Мюнхен. Здесь 1 августа он посетил представление столь любимой им оперы «Тристан и Изольда» в исполнении Отто Вольфа и Элизабет Оме. Сидя рядом с человеком, которого полюбил так же, как когда-то Вацлава (любовь всегда была движущей силой в его созидательной жизни), он слушал божественную историю любви и смерти в последний раз. Таким образом, «Тристан» стал последней оперой, которую он слушал, и первой оперой для Маркевича*[401]. Приехав в одиночестве в Венецию, он заболел и дал телеграмму Лифарю и Кохно, они-то и находились рядом с ним в день его смерти 19 августа в гранд-отеле «Бэн де мэр». Приехали Мися Серт и Шанель, а Павел Корибут-Кубитович прибыл в Венецию слишком поздно. Разъехавшиеся в отпуск артисты труппы пришли в ужас, прочитав новость в газетах. Они остались без работы. Похороны, организованные Катрин д’Эрлангер, начались со службы в греческой церкви; затем, пишет Лифарь, «процессия, изумительная в своей торжественной молчаливой красоте, перестроилась — впереди следовала великолепная черная с золотом гондола, на которой стоял гроб, покрытый цветами, за ней следовала другая, на которой находились Павел Георгиевич, Мися Серт, Коко Шанель, Кохно и я, и целая вереница лодок со скорбящими друзьями. Затем над гладкой ультрамариновой поверхностью Адриатики, искрящейся золотым солнечным светом, тело было перенесено на остров Сан-Микеле, и там мы опустили его в могилу». Лифарь заказал выгравировать надпись на надгробии в духе Малларме: