«Одно время года сменялось другим, — пишет Ромола, — и мы так привыкли к этой романтической жизни и так привязались к месту, что почти забыли прошлое. Вацлав был снова волен идти куда хотел. Он часами сидел в парке или во дворе, и нам не нужно было повсюду следовать и наблюдать за ним. И это было очень приятно ему. В лечебницах за ним годами наблюдали днем и ночью. Из-за этого постоянного наблюдения он стал очень зависим от своих спутников. Позже, во время войны, мне приходилось постоянно находиться рядом с ним, пытаясь отвести от него все неприятные инциденты и опасности. Теперь мне хотелось, чтобы он стал более независимым, и я предоставляла его себе. Через несколько месяцев мой метод принес свои плоды: Вацлав, утративший за последние двадцать семь лет привычку выражать свои желания, теперь стал решительно заявлять, что он хочет и чего не хочет».

Зимой 1946/47 года и летом Ромола несколько раз ездила в Париж и Лондон, где, к ее величайшему облегчению, министерство иностранных дел вручило ей британский паспорт, так как ее отец родился в Хайгейте и его рождение было должным образом зарегистрировано в Сомерсет-Хаусе. С помощью Даффа Купера, британского посла в Париже, ей удалось добиться для Вацлава разрешения жить в Англии и достать транзитные визы для проезда по Франции. Она также договорилась с доктором Рором, уже лечившим Вацлава в Цюрихе, что он осмотрит его. Этот осмотр состоялся в ноябре 1947 года, и Вацлаву было прописано лечение против высокого давления.

Нижинские и Пауль отправились из Швейцарии в Кале, путешествие по Па-де-Кале оказалось тяжелым, и Вацлав, единственный, кто не страдал от морской болезни, ухаживал на этот раз за Ромолой и Паулем, а затем — поездка в Лондон на автомобиле сквозь густой туман.

Они провели в Лондоне несколько дней. Ромоле казалось, что Вацлав не вполне осознает, что прошло уже тридцать пять лет с тех пор, как он был здесь в последний раз. Он только знал, что был счастлив, имел большой успех здесь и люди относились к нему хорошо, так что его радовало возвращение сюда. В оставшиеся несколько лет английские власти относились к нему внимательнее, и, по мнению Ромолы, «Вацлав наконец обрел настоящий приют и полную свободу. Никто больше не беспокоил его. Окружающие его люди обращались с ним так, словно он никогда не был душевнобольным, и он отвечал вполне нормальным поведением». За все время пребывания в Англии он ни разу не проявил признаков чрезмерного волнения или расстройства.

Александр Корда, старый друг Ромолы по Будапешту, устроил так, чтобы они остановились в «Грейт-Фостерс», роскошном отеле неподалеку от Эгама в Суррее, примерно в миле на восток от того места, где дорога Лондон — Эксетер граничит с Виргиния-Уотер. Это был прелестный кирпичный дом в позднеелизаветинском стиле, и они очень тихо встретили там Рождество. Остальную часть зимы они провели спокойно, играя в карты и шахматы, гуляя и посещая местный кинотеатр. Вацлав обожал «Идеального мужа» по Уайльду в постановке Корды. Он восхищался цветными фильмами, которых никогда не видел прежде, влюбился в Полетт Годдар и посмотрел фильм с ее участием дважды. Ромола написала мисс Годдар, и та прислала Вацлаву фотографию с автографом.