Вряд ли у Бриков было в этой глуши много знакомых, тем более столь высокой степени близости, но общаться с Каменским не захотели даже и в этом «безлюдье», ни разу не навестили его, жившего в одиночестве и с ампутированными ногами. Сам он о себе им вести не подал. С Маяковским и Бриками он не ссорился, но, похоже, не слишком жаловал Лилю, а она обладала тончайшей способностью распознавать, кому она мила, а кому нет.

Брики и тут не теряли времени даром. Осип писал статьи для местных газет, завершил и издал там же, в городе Молотове, историческую трагедию «Иван Грозный», Лиля — свои воспоминания: брошюрку с ее рассказами о Маяковском тоже выпустило областное издательство. Эти воспоминания, практически недоступные для сколько-нибудь широкого читателя, были позже воспроизведены лишь в русских изданиях за рубежом (в Стокгольме и в Риме): то, что могло позволить себе тыловое областное издательство в годы войны, ни одно столичное не посмело. Посмело — и сразу же поплатилось. В марте 1943 года, в разгар войны, когда, казалось, серьезных забот хватало, начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Александров доносил сразу трем секретарям ЦК Андрееву, Маленкову и Щербакову: «Рассказ Брик «Щен» посвящен щенку, которого выкормил Маяковский. В книге щенок сравнивается с Маяковским. <…> Подобная пошлость занимает печатный лист и издана 15-тысячным тиражом». Лиля могла бы догадаться о разыгравшейся за партийными кулисами буре, узнай она о партийных взысканиях, наложенных на издательское руководство. Но Лиля была беспартийной, и никто, конечно, ей эту страшную партийную тайну не выдал.

Жалкий и суровый беженский быт напоминал то, что было пережито двадцатью годами раньше, но тогда помогала не только молодость, а и огромный душевный подъем. На уныние, однако, Лиля ни в каких условиях не была способна. При первой же возможности, когда немцев отогнали от Москвы, Лиля, преодолев различные административные сложности, добилась разрешения вернуться домой еще осенью сорок второго — намного раньше, чем это смогли сделать другие беженцы.

Здесь с огромным опозданием до нее дошла весть о том, что еще 12 февраля 1942 года от порока сердца умерла в Армавире Елена Юльевна. Даже после начала войны ее сумели устроить в санаторий, потом, в уже совершенно безнадежном состоянии, положили в больницу, где она и скончалась на руках у своей сестры. Через полгода Армавир заняли немцы. Ида и ее муж Киба Данциг попали в облаву на евреев и оба были убиты. Эльза о смерти матери ничего, разумеется, не знала: никакие письма из России в «свободную французскую зону», где она жила во время войны (в деревне, в Ницце, а то и наведываясь даже в Париж) не доходили. Лиля их и не посылала. Куда бы она могла их послать?