Откликнулся стихами на смерть Осипа, так верившего в его поэтическое будущее, Николай Глазков: «Даже у тех, кто рыдать не привык, слезы лились из глаз. Умер Осип Максимович Брик, самый умный из нас». Скорбели его ученики — он только что начал вести семинар в Литературном институте. Среди тех, кого он первым заметил, был прославившийся в будущем Юрий Трифонов: его дарование расцвело лишь в шестидесятые — семидесятые годы.

Лиля долго не могла прийти в себя. Остались так и не написанными мемуары Осипа о Маяковском — он готовился начать работу над ними, и это стало бы, несомненно, очень большим вкладом в «маяковиану». Не стало…

В июле 1945-го вдруг позвонила жена Эренбурга — Любовь Михайловна Козинцева. Илья Григорьевич ловил в возвращенном приемнике (в первые дни войны все они были в обязательном порядке сданы на хранение) французские станции и совершенно случайно услышал, что Эльзе присуждена самая престижная, Гонкуровская, премия: ею был отмечен написанный еще в петэновской Франции роман «За порванное сукно штраф двести франков». В упорной борьбе вкусов и мнений (о чем она, конечно, не имела тогда никакого представления) жюри предпочло почти еще безвестную Эльзу маститым Жану Аную («Антигона»!), Жану Жене и Жан-Полю Сартру. (Выдвигавшиеся на ту же премию в 1941-м Луи Арагон и Поль Валери так ее и не получили.)

Оказалось, что Лиля, как никогда кстати, послала Эльзе с оказией икру и прочие деликатесы — уму не постижимо, где и как она все это достала в еще не оправившейся от военного лихолетья Москве. «Вчера вечером обедали с самыми близкими, — писала Эльза сестре в эйфории от нежданной награды, — съели всю икру с единодушным восторгом, тем более, что сейчас рестораны так прижали, что не очень жирно!»

Пожалуй, и в Москве было тоже «не очень жирно», а Лиля к тому же и не скрывала свое безденежье («едва сводим концы с концами»), но это не мешало ей запрашивать Эльзу: «Что вам нужнее всего — чулки? носки? мыло? сладкое? еще что-нибудь? кофе? чай?» В Париж полетела не только икра, но и шоколад, коралловые бусы, из Парижа прибыли духи, галстуки и другая «всякая всячина». Забота друг о друге придавала жизни особый смысл.

В сентябре, впервые после девятилетнего перерыва, Арагоны приехали в Москву. Теперь они оба считались героями французского Сопротивления (Эльза, кроме того, не «всего лишь» писательской женой, а и сама писателем с именем). Лиля же — пусть и не первой дамой, но знаменитостью, устоявшей в годы жестоких чисток и медленно возвращавшей себе относительно стабильное место в советском истеблишменте. Сталин был жив, его отношение к «жене Маяковского» оставалось, видимо, в силе, хотя о возврате к эйфории начала тридцать шестого не могло быть и речи.