Великий князь был прав. Зная и помня, что тогда делалось, под его словами можно подписаться полностью.

Приехав в Петроград по делам, обеспокоенный всеобщим настроением, зная, что когда их величества вместе, то государь всецело подчиняется императрице, великий князь решился добиться свидания с ее величеством, переговорить откровенно и серьезно с царицей. От свидания уклонялись. Великий князь настаивал и наконец получил приглашение к завтраку 10 февраля. Царица на завтраке не присутствовала. После завтрака государь пригласил великого князя пройти в спальню царицы.

«Я вошел бодро, — писал позже великий князь. — Аликс лежала в постели в белом пеньюаре с кружевами. Ее красивое лицо было серьезно и не представляло ничего доброго. Я понял, что подвергнусь нападкам. Это меня огорчило. Ведь я собирался помочь, а не причинить вред. Мне также не понравился вид Ники, сидевшего у широкой постели. В моем письме к Аликс я подчеркнул слова: „Я хочу вас видеть совершенно одну, чтобы говорить с глазу на глаз“. Было тяжело и неловко упрекать ее в том, что она влечет своего мужа в бездну, в присутствии его самого».

Сев в кресло у кровати и указав на иконы, великий князь сказал, что будет говорить как на духу. Он начал, и уже с первых реплик царицы разговор принял запальчивый характер. Великий князь убеждал изменить курс внутренней политики, устранить Протопопова, призвать к власти других людей, убеждал царицу устраниться от политики и предоставить государственные дела государю. И вот что произошло, по словам великого князя:

«Она презрительно улыбнулась.

— Все, что вы говорите, смешно. Ники — самодержец. Как может он делить с кем бы то ни было свои божественные права?

— Вы ошибаетесь, Аликс. Ваш супруг перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года. Надо было тогда думать о его „божественных правах“. Теперь это, увы, слишком поздно. Быть может, через два месяца в России не останется камня на камне, что напоминало бы нам о самодержцах, сидевших на троне наших предков.

Она ответила как-то неопределенно и вдруг возвысила голос. Я последовал ее примеру. Мне казалось, что я должен изменить свою манеру говорить.

— Не забывайте, Аликс, что я молчал тридцать месяцев, — кричал я в страшном гневе, — я не проронил в течение тридцати месяцев ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства или, вернее говоря, вашего правительства. Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас. Разве мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собой ваших родственников.