Особенно тревожно было во 2-й роте команды, где был Кирпичников. Не раз в последние дни он в разговорах возбуждал сомнение солдат — да правильно ли, что они идут против своих… Тихие разговоры велись ночью по кроватям, на нарах. Около кровати Кирпичникова собрались все взводные. Кирпичников уговаривал товарищей не выступать завтра против народа. Не стрелять. Довольно. Все согласились. Решили заявить завтра об этом командиру 1-й роты Дашкевичу. То был серьезный, суровый и энергичный офицер.

Что будет дальше — того не знал и сам Кирпичников.

27 февраля учебная команда поднялась раньше обыкновенного. Взводные вели агитацию по своим взводам. Солдаты соглашались слушаться во всем команду Кирпичникова. Он был фельдфебелем. Стали выстраиваться. Каптенармус притащил ящик с патронами.

Набили сумки, карманы. Кирпичников спросил: согласна ли команда слушать во всем его приказания. Отвечали — согласны. Стали приходить офицеры. Здоровались. Им отвечали, как всегда. Появился командир капитан Лашкевич. Поздоровался с Кирпичниковым. В ответ раздалось «ура!» всей роты. Унтер-офицер Марков крикнул: «Мы не будем больше стрелять…» Командир бросился к Маркову, тот взял [оружие] угрожающе — «на руку». Рота замерла. Капитан выхватил из кармана копию телеграммы государя о немедленном прекращении беспорядков и стал читать ее. Команда отвечала шумом. Кто-то кричал: «Уходи от нас»… Все загудело, заорало… Били прикладами об пол… Кто-то выстрелил и убил капитана… Команда с шумом повалила во двор. Играли рожки горнистов… Гремело «ура!»… Выбегали другие роты…

Офицеры батальона собрались у командира, полковника Висковского. Прапорщики Воронцов и Колоколов-второй доложили о случившемся. Командир растерялся. Не было принято никаких мер, не было отдано никаких распоряжений. К взбунтовавшимся даже никто не пошел. Вот как писал мне позже один из капитанов батальона, бывший тогда там:

«Командир батальона совещался некоторое время с адъютантом (капитаном Петрушевским). Несколько раз он выходил в комнату, где собрались господа офицеры, но распоряжений не давал. Снова и снова он расспрашивал о случившемся. Были слышны голоса требовавших немедленных приказаний. На один из них он ответил вопросом: „Что же делать?“

„Вызвать пулеметную команду, вызвать Михайловское артиллерийское училище“, — говорили офицеры. Одна деталь поражала — все эти предложения исходили из уст младших офицеров. Уже то, что они решились советовать командиру батальона, было так неестественно и ненормально для нашей тогдашней военной жизни! Командир батальона не отвечал на все эти предложения. Помню, мне на предложение вызвать Пажеский корпус он сказал: „Голубчик, далеко“. Между тем прибежавший уже в штатским костюме прапорщик Люба рассказал, что, после случившегося, команда была в беспорядке во дворе, не зная, что делать.