В 1 час 58 минут ночи на 27 февраля князь Голицын телеграфировал государю:

«Долгом поставляю всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что в силу предоставленных Вашим Величеством мне полномочий и согласно состоявшемуся сего числа заключению Совета министров занятия Государственного совета и Государственной думы прерваны с сего числа, и срок возобновления таковых занятий предуказан не позднее апреля текущего года, в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Соответствующие указы, помеченные 25 февраля в царской Ставке, будут распубликованы завтра, 27 февраля.

Председатель Совета министров князь Голицын».

Совет министров совершенно не коснулся вопроса о мерах, которые должны быть приняты, дабы закрытие Думы не повело каким-либо демонстрациям около Думы. Об этом никто не заботился. Все как бы были загипнотизированы, что все, что надо, сделает генерал Хабалов; он же, во-первых, не знал и не понимал, что в таких случаях надо делать, а главное — он уже совершенно растерялся.

Хабалов, как и полковник Павленков, донесли в Ставку о случившемся в тот день. Родзянко же, получив извещение о роспуске Думы, поторопился послать генералу Алексееву и некоторым главнокомандующим свою знаменитую телеграмму, текст которой, как и тексты телеграмм Хабалова и Павленкова, приводятся в главе о происходящем в Ставке 27-го числа.

Между тем у большинства в рабочих кругах настроение было паническое. Стрельбу на улицах поняли как доказательство решимости правительства подавить беспорядки во что бы то ни стало. Раздавались даже голоса за прекращение демонстраций и даже забастовок. Правда, более горячие большевики стояли за продолжение борьбы, но требовали оружия. Лидеры отвечали, что оружия нет и что достать его надо от солдат; надо с ними брататься и перетянуть их на свою сторону.

Растерянность царила и среди социалистической интеллигенции. В тот вечер у Керенского было совещание разных фракций и царило преобладающее мнение, что революция еще не своевременна. Правительство берет верх. Надо еще подождать. Много позже, опираясь на это собрание, Керенский говорил, что «русскую революцию сделали не революционные партии, а представители думской цензовой интеллигенции и генералы». Керенский, безусловно, был прав. Но не только непригодность министра внутренних дел и высшего военного начальства в Петрограде помогли им сделать революцию.

Ночь на 27 февраля помогла им. Поздно той ночью я ехал домой из Охранного отделения. Я был под впечатлением многого виденного и слышанного там.