Здесь приходится вспомнить, что, обращаясь к Вам с исповедью, я до сих пор утомляю Вас одними рассказами. Но теперь я приступаю к исповеди, которая, как исповедь, должна остаться между нами!!

Алексей Александрович был прав: «Она тяжелая», – сказал он мне тогда в карете скорой помощи. Сначала, сгоряча, я этого не чувствовала. Кроткая, добрая Шунечка была олицетворением добродетели. Но так как мы живем не в раю, то и belle-sœur не могла не иметь des péchés mignons[351]. Таким péché mignon являлась ревность, ревность вообще ко всем и ко всему. Заметя ее по отношению ко всем своим родным, брат всегда ограждал нас от возможных столкновений на этой почве, ибо некоторые ее выходки бывали очень странны. Это объяснялось и наследственной болезнью зоба, и повышенной нервностью, чуть не доходившей до припадков при малейшем противоречии. Но при жизни брата мы жили мирно, а после его кончины даже очень дружно. Нас спаяло общее горе и забота о детях: отдавать себя всю любимым, а не безразличным ведь большое счастье. С нами еще осталась жить старая приятельница покойной сестры Мария Степановна П., со стажем 40-летней дружбы с нашей семьей. Она взяла на себя всю хозяйственную заботу и работу в доме. Belle-sœur была «мама», т. е. центр, предмет всех наших забот и попечений, а я «Исав» – вела все внешние дела, распоряженья, счеты, добыванье средств, которых, кстати, я еще имена достаточно и вносила в семью по мере необходимости и не скупясь: собралась замуж одна дочка, через год – другая. Снарядили мы их хорошо. Но когда уже в начале 1927 года я вернулась из-за границы после шестимесячного отсутствия, я нашла дома большую перемену. Точно что-то дрогнуло и оборвалось в отношениях belle-sœur ко мне, а что случилось, я не могла понять. Я чувствовала себя совершенно отстраненной от всего, я уже стала только на правах пансионерки (а их у belle-sœur было тогда несколько), вносившей за свой паек 100 рублей в месяц, и ничего более не касалась. У нее совсем изменился тон и с Марией Степановной, она постоянно повторяла: «Я хозяйка! Одна голова может распоряжаться!» Шуня стала полновластной и единоличной хозяйкой. Кто стал между нами, кто научил ее так измениться к нам, я не знаю и не доискиваюсь, много в семье появилось посторонних лиц… Я и всегда держалась в тени, скрывала вниманье ко мне друзей брата и нежную привязанность детей, особенно двух младших, а теперь я еще более отошла, ушла в другое дело. По настоянию детей и нескольких друзей брата я стала записывать для них (только для них) все, что могла вспомнить из детства и юности брата на основании с ним семейной переписки, которой хранился у меня целый архив.