— О да, то утро изменило наши жизни.

Прогремел новый взрыв.

— А это утро может завершить их, — добавила я.

Мама перекрестилась со словами:

— Если на то воля божья, будь что будет.

Вражеские самолеты стали появляться каждый день. Мы устроили убежище в подвале и бо́льшую часть времени проводили там, молясь о спасении. Когда наступала ночь, мы выползали в сад, чтобы подышать свежим воздухом, и лишь гадали, какие новые ужасы ожидают нас с восходом солнца. Если бы врагу удалось поразить хранилище боеприпасов, то в случае прямого попадания ничего не осталось бы ни от мыса Кап-Ферра, ни от всех нас.

На пятый день бомбардировок с моря пришла сильная гроза. Она продолжалась сорок восемь часов, так что итальянцы не могли совершать боевые вылеты. Господь явно внял нашим молитвам. А потом, еще до окончания грозы, было объявлено перемирие, и Франция официально вышла из состояния войны с Италией[354].

Постепенно жители Ниццы вернулись в свои дома, измученные, подавленные, павшие духом, безутешные, сохранив на многие годы память о своем бегстве.

Война продолжалась в других странах Европы, а жители неоккупированной части Франции начали приспосабливаться к необходимым ограничениям и запретам, добродушно пытаясь все же извлекать для себя хоть какую-то пользу из сложившейся ситуации. Не так уж редко, например, можно было видеть, как принаряженные пары на велосипедах едут в казино, при этом их радовало, что есть еще возможность пользоваться этим средством передвижения.

Элегантность Лазурного Берега заметно потускнела, но не исчезла полностью. Когда довоенные запасы материалов иссякли, необоримое стремление французов к шикарному виду преодолело это препятствие, и даже из одних лишь суррогатных изделий люди делали что-то нарядное и изящное. Снова переполненные казино и битком набитые кинотеатры не позволяли многим французам и зарубежным туристам по-настоящему осознать, что здесь тоже совсем недавно происходило нечто ужасное.

Все мы, постоянные жители этих мест, больше не думали о тех дорогих удовольствиях, которые прежде воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и стали жить по-новому. Наши сады, где всегда разводили только роскошные цветы, теперь стали огородами, где сажали овощи. Мы теперь не сплетничали с соседями о том, кто с кем завел любовную интрижку, а обменивались сведениями, в каком месте наверняка можно заполучить удобрения, семена или мыло — на черном рынке, разумеется.

Наиболее трогательным в той трудной поре жизни на Ривьере было ощущение непобедимого духа французов. Они ни на минуту не утратили веры в будущее, и потому их не удалось победить. Все терпеливо и с уверенностью в душе ожидали тот день, когда захватчики будут изгнаны из страны.