Наконец, через несколько часов объявили, что это были учения, устроенные для проверки эффективности действий противопожарной городской службы в условиях вражеского налета. Пожары были искусственные, а самолет оказался макетом. Все же это объявление ничуть не успокоило мои страхи. Я молилась в надежде, что войну можно предотвратить, но я слишком хорошо знала законы театра, чтобы не понимать: когда проводят подобные обширные учения, своего рода генеральную репетицию, это означает, что не за горами и премьера спектакля…

В такой напряженной обстановке я начала сниматься в новом кинофильме, который имел пророческое название «Ночь принятия решения», режиссером вновь стал Нунцио Маласомма. Когда мы отсняли примерно половину картины, возник «судетский вопрос»[349]. Опять была объявлена всеобщая мобилизация. Всем работникам киностудии, а это и постановщики, и механики, и кинооператоры, и редакторы, и электрики, надлежало незамедлительно прийти в сборные пункты, чтобы отправиться исполнять свой воинский долг, а на замену им набрали каких-то неадекватных, необученных, немолодых работников. Нам еще повезло, что главную роль исполнял известный югославский актер Иван Пéтрович[350]. Он не был гражданином Германии, поэтому не был военнообязанным, и только благодаря этому обстоятельству мы смогли вообще закончить съемки.

Движение на улицах и дорогах теперь было не для гражданского населения: то и дело проезжали грузовики с солдатами и военным снаряжением, маршировали пехотинцы, грохотали танки. Мы ложились спать ночью и просыпались ранним утром под нескончаемые звуки солдатских песен, звучавших из громкоговорителей, которые были установлены на каждой улице.

Я не осмеливалась даже заикнуться о своем неистребимом желании уехать из страны, поскольку опасалась, что власти найдут способ не выпустить меня, так как я все еще была им нужна. Однако я всей душой рвалась за пределы Германии. Я видела слишком много войн за свою жизнь, чтобы понимать бессмысленность военных действий вообще, а в случае Третьего рейха причины для их развязывания были совершенно несправедливыми. Пропагандистский лозунг был таков: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра — весь мир!» Радостное рвение настолько охватило всех немцев, что они, будто в угаре, распевали эту строку из нацистской песни[351]. И вот настал день, когда было заключено Мюнхенское соглашение. На три дня работа над фильмом остановилась, пока мы все, затаив дыхание, ждали новостей у радиоприемников. Объявление о заключении договоренности по Судетской области звучало сдержанным тоном по-английски на коротких волнах и с большим эмоциональным подъемом в передачах немецких радиостанций. Ради сохранения мира в Европе тогда было решено пожертвовать Чехословакией. Я же горестно недоумевала: неужели они всерьез подумали, будто стаю шакалов можно насытить одной костью? Война действовала на страну в целом как анестетик, и дни мирной жизни были сочтены. Это же не излечение от болезни, а лишь ремиссия. Наконец фильм был закончен, и я могла уехать во Францию в отпуск — так это называлось. Мой договор с киностудией обязывал меня снять еще три фильма, и я специально оставила в Берлине довольно много своих вещей и одежды, чтобы создать впечатление, что действительно собираюсь вернуться. Однако втайне понимала: пока у власти остаются нацисты, я больше не приеду в эту страну.