Кара-хан спросил, поскольку сражение длилось до рассвета, наши воины не успели поживиться военной добычей, ибо не приступали к изъятию имущества и захвату пленных, в связи с чем просил разрешения начать разграбление города. Я дал такое разрешение, еще раз подтвердив, что воины вольны захватывать в виде добычи все, что пожелают, брать в качестве своих пленников кого захотят и вся эта добыча должна быть перемещена за черту города.

Кара-хан спросил, не желаю ли я чтобы он провел меня во дворец Малу Экбаля. Я ответил, что пока битва не завершится полностью, мне там нечего делать. Кара-хан сказал так же, что для моей охраны он расставил вокруг множество воинов, опасаясь, как-бы какие-либо, пришедшие в отчаяние индусы не напали на это место и не погубили меня. К полудню были сломлены последние очаги сопротивления индусов, для меня снарядили паланкин и перенесли во дворец — бывшую резиденцию Малу Экбаля. Шествуя по улицам, я видел охваченные пожарищем улицы и дома, небо, закрытое черным дымом и трупы, валявшиеся повсюду.

Мои воины, каждый ухватив свою добычу, связав захваченных молодых мужчин и женщин, тащили все это за город. Дыма было так много, что при каждом вдохе чувствовалось как он забивал твои легкие. Начиная с полудня, в Дели уже никого не убивали и никто не оказывал сопротивления, все поняли, что оно бессмысленно. Три дня я пребывал во дворце Малу Экбаля, и только на третий день развеялся дым пожаров над небом Дели, к тому времени и я значительно окреп. На рассвете четвертого дня мой гулям, как и в предыдущие дни, принеся касу, наполненную каймаком и поставив ее предо мной, хотел было удалиться, когда вдруг ему стало плохо, его вырвало и всё, что он изверг оказалось в той касе с каймаком.

Переведя дух, гулям взмолился: «О эмир, прости меня, ибо то ужасное произошло помимо моей воли». Я ответил: «Я воин и всю жизнь привык видеть кровь и раны, вид рвоты тоже не смутит меня, выбрось содержимое этой касы подальше и принеси для меня другую».

Однако моего гуляма охватил новый приступ рвоты, она его настолько одолела, что он повалился наземь, не в силах подняться вновь. Я крикнул, чтобы пришли и унесли его и передали в руки лекаря для лечения. Несколько человек вошли в комнату и унесли гуляма, через час после того, пришел Кара-хан, как я заметил, выглядел он задумчивым. Я спросил, о чем это он так серьезно думает. Он ответил: «О эмир, твои воины испытывают тошноту и лихорадку, спросив лекаря о том, что это за болезнь я получил ответ, что это холера». В тот момент я вспомнил слова, услышанные мною в Кветте от Абдуллы Вали-уль-Мулька, утверждавшего, что всех, кто пытался взять Дели, поражала болезнь, вынуждая завоевателей в смятении поворачивать вспять, и что та болезнь не берет лишь самих местных жителей, поражая только пришельцев. Из донесений, поступавших ко мне за эти часы, явствовало, что мои воины, вначале здоровые без малейших признаков недомоганий, внезапно начинали испытывать тошноту, затем лихорадочную дрожь. Холерная болезнь, поражавшая их была такой сильной, что через два часа после этого они валились с ног, да так, что они вообще были не в состоянии двигаться. У военачальников, что приходили с такими донесениями, я выспрашивал, больны ли холерой сами жители города и пленники, которых к тому времени вывели за его пределы. Военачальники доложили, что часть жителей и пленных так же заболели холерой.