Я сказал: «Как бы не была крепка эта стена, она не крепче стен Исфагана, Дели и Дамаска, я сокрушал те стены, пройду и через эту». Все еще во сне, я хотел встать, совершить намаз, вскочить на коня и отправиться в путь. Однако я чувствовал, что нет сил встать с места, я сказал себе: «Должно быть это очередной приступ болезни «мафасиль», это она мешает мне подняться». Однако я не ощущал в своем теле никакой боли и было видно, что «мафасиль» здесь ни причем. Я закричал, чтобы пришли ко мне, однако звук, исторгшийся из уст моих, не был членораздельным, я не мог говорить.

Звуки, которые я издавал, привлекли в шатер моих слуг. Они подняли меня на ноги, однако я не был в силах стоять, затем меня уложили, двое из них удалились, приведя через некоторое время лекаря. Тот осмотрел меня, пощупал пульс, осмотрел язык, вывернул мои веки, осмотрел их внутреннюю поверхность. Затем, приблизив ко мне свои губы, он сказал: «О эмир, тебя поразил удар (паралич) и тебе следует оставаться здесь, чтобы излечиться».

Я хотел сказать, что остаться там, значит создать отлагательства в военных делах, что меня следует уложить на носилки и двигаться дальше, однако из моих уст не исторглось ни слова. Я сказал себе: «Итак, я не в силах говорить. Хорошо, я напишу то, что хочу сказать», и подал сигнал, чтобы принесла калам и бумагу. Однако, когда для меня приготовили письменные принадлежности, я не мог написать ни слова и пальцы моей левой руки (ибо, как я упоминал, в течении долгого времени я уже не мог писать правой, хотя и умел фехтовать ею) не могли удержать калам.

Семь дней и семь ночей я лежал в том шатре, затем я почувствовал, что окружающие меня люди считают меня умершим, говорят, что следует возвращаться и везти останки эмира в Самарканд. Хоть я и был мертв, однако чувствовал, как меня заворачивают в кошму, чтобы везти в Самарканд. В этот момент я проснулся, раскрыв глаза и увидел, что наступает рассвет, ибо слышалось пение «гураб-уль-байна» (т. е. ворона с красными лапками и клювом, предвестника разлуки), эта птица, как считали древние, начинает свое пение на рассвете раньше, чем все другие пернатые, возвещая тем самым наступление дня.

Меня опечалил увиденный мною сон, однако он меня не напугал, ибо никто не живет вечно, умирают все, единственное, что удручало, это то, что умирал я в постели, как обычные слабые и немощные люди. К мужу, подобному мне, смерть должна приходить на поле брани. В том сне лагерный лекарь шепча мне на ухо тихо сообщил, что меня сразил удар, его таинственность говорила о стремлении скрыть от других причину моего недомогания, а так же то, что в любую минуту я могу умереть. Проснувшись, я сопоставил слова брахмана, услышанные мною в Дели, со словами Абдуллы Кутба, произнесенные им в моем недавнем сне, получалось, если оба они были правы, что мне осталось жить три года. Господь в Коране возвестил: «Ла йастакдамуна соъата ва ла йастахируна», т. е. смерть придет к каждому в час, когда ему суждено, не раньше и не позже.