В середине «Части 8» весь этот «минимализм», который я выстраивал, отходит в сторону, а восходящие и нисходящие гаммы перерождаются в сверхбыстрый фокстрот/танго/самбу (назовите, как хотите, но, по сути, это быстрая, с топотом, танцевальная пьеса). В «Части 9» я комбинировал перемежающиеся восходящие и нисходящие диатонические (из 7 нот) и хроматические (из 12 нот) гаммы, косвенно, но без утайки отсылая к практике, которая свойственна индийским рагам (мелодиям); впрочем, здесь они звучали, словно оглушительный водопад.

«Часть 10» к финалу представляет собой своего рода «Общедоступное введение в орнаментирование» (тут есть все варианты из музыки барокко, включая трели) — я, собственно, завершил в ней обзор музыкальных процессов, которые увлекали меня с моих парижских времен. Однако я вдруг натолкнулся на новую музыкальную проблему: оказалось, что перерывы между частями крайне драматичны. Переходы между смежными частями обнажили элегантную напряженность, которой я попросту не предвидел, пока части с первой по десятую не были сочинены и исполнены. В ходе композиторской работы я никак не подгонял смежные части одну к другой по тональности, ритму и фактуре. По зрелом размышлении я понимаю: видимо, я сообразил, что эти куски (фрагменты на стыках между частями) лучше оставить оголенными, дабы музыкально-драматические феномены не маскировались, а, наоборот, подчеркивались. Итак, эту идею драматичных переходов как основы всего произведения я взял на вооружение в «Части 11», а также использовал ее, чтобы внести в более ранние техники стратегию «движение корня аккорда» (или «гармонического движения»).

В финальной «Части 12» я использовал практически все, что применялось в предшествующих одиннадцати частях — даже серию из 12 нот, которая была внедрена во все более расширяющийся переходный срединный отрезок; так я кратко, одним махом перечислил мелодические варианты, устроив этакую бешеную скачку «галопом по Европам».

Для первого исполнения «Музыки в двенадцати частях» целиком я арендовал концертный зал Таун-холл на 44-й улице в районе Шестой авеню. Это обошлось мне, кажется, в семь-восемь тысяч долларов, но я заплатил только аванс. Надеялся на выручку от продажи билетов, поскольку сам нес финансовые обязательства по аренде. В Таун-холле тысяча четыреста мест, а на открытых репетициях в своем лофте по воскресеньям я никогда не видал больше сорока-пятидесяти человек. К тому времени на мои концерты в музеях и галереях собиралось сто пятьдесят человек максимум, а в колледжах или университетах — пожалуй, триста-четыреста.