Однажды мой учитель Томо Геше Ринпоче сказал мне, что существует не одна-единственная вселенная, а три тысячи вселенных.

Я немедленно спросил:

— А музыка — одна из них?

— Да, — сказал он.

— Смогу ли я однажды в нее попасть?

— Будем надеяться, — сказал он.

Когда пятнадцать лет тому назад он сказал мне эту фразу, я подумал, что он подразумевает, что я смогу попасть в нее «в каком-то из моих будущих перерождений». Но возможно, он подразумевал что-то другое. Возможно, он считал, что я попаду в ту вселенную при моей нынешней жизни. И теперь я думаю, что именно так он и считал, и я чувствую, что я как никогда близок к осмыслению этого.

Вступления и финалы, начала и концовки. Все, что между ними, пролетает словно бы в мгновение ока. Вступлению предшествует целая вечность, за финалом — тоже вечность, только другая. Как-то так выходит, что всё между вступлением и финалом на краткий миг начинает казаться ярче. То, что мы считаем реальностью, забывается, и то, чего мы не понимаем, тоже будет забыто.

Балтимор, 1943 год, солнечный субботний день. Моей сестре Шеппи восемь лет, мне — шесть. Мы вышли из нашего дома на Брукфилд-авеню и идем по тротуару к Северной авеню вместе с нашей матерью Идой и братом Марти. Переходим Северную авеню, поворачиваем направо, к бульвару Линден. Там останавливается трамвай номер 22, идущий в центр города по железным рельсам. Позднее я хорошо изучу его маршрут, потому что тот же «двадцать второй» будет возить меня на Маунт-Вернон-плейс и в Консерваторию Пибоди, на уроки музыки. Но это будет только через два года и пока неподвластно моему воображению.

Пройдя полквартала, мы приближаемся к парикмахерской. Она похожа на все парикмахерские во всех американских городках. У входа крутится столбик в спиральную красно-бело-синюю полоску — этакий нисходящий вихрь. Входим, присаживаемся. Парикмахер, приземистый человек с жидкими усиками, широко улыбается. Он словно говорит: «Сейчас я устрою свое шоу». И мы сами это сознаем. Шеппи садится в парикмахерское кресло. Для нее на большом кресле укрепляют маленькое сиденье. Иначе парикмахер не смог бы ее постричь — пришлось бы слишком низко нагибаться. Мы с Марти внимательно наблюдаем. Парикмахер окунает гребенку в тазик с водой и начинает расчесывать волосы Шеппи, расчесывает сверху вниз. И понемножку, понемножку ее волосы становятся короче. Мы знаем, что это какой-то фокус. Должно быть, парикмахер одновременно стрижет Шеппи ножницами, которые держит в другой руке. Но сколько бы мы ни старались, нам не удается застигнуть его за этим. И стрижка становится чем-то на грани волшебства. Парикмахер притворяется, что мокрая расческа укорачивает волосы Шеппи. Это чудо, и мы в полном восторге, но одновременно нам хочется застигнуть парикмахера в момент, когда он нас обманывает…