Как-то летом Аллен и его друг Питер Орловски, проживший с ним всю жизнь, приехали навестить меня на Кейп-Бретоне. Мне вспоминается много вечеров, когда после ужина Аллен декламировал стихи. Телевизора не было ни у нас, ни в округе, по радио почти ничего интересного не передавали, зато Аллен знал наизусть целые тома стихов. Он мог часами декламировать Шекспира, Блейка, Теннисона — это лишь несколько имен из длинного списка. Он говорил, что его отец Луис Гинзберг (кстати, Гинзберг-старший тоже был поэтом и в свое время снискал определенное признание) заставлял его и его брата Юджина учить стихи наизусть. На некоторых литературных вечерах оба — Аллен и его брат — декламировали стихи, и, по-моему, у них получалось красиво и проникновенно.

Аллен до конца дней оставался прямодушным и донельзя искренним человеком. Время от времени я наблюдал его встречи с людьми, которые дотоле слышали его имя, но даже не представляли, какой он на самом деле сердечный и непосредственный. Мне вспоминается обед в доме Хэнка Луса, издателя журналов «Тайм» и «Форчен». Хэнк был горласт и плечист, принадлежал к семье Лус — могущественному клану, имевшему влияние и в Нью-Йорке, и по всей стране. Хэнк, в сущности, не знал, что за человек Аллен, но за обедом начал его подкалывать какими-то репликами, явно нарываясь на ссору. Но Аллен в тот момент вовсе не хотел кипятиться — ему это было совершенно неинтересно. И он отвечал Хэнку весьма дружелюбно. Наконец Хэнк сказал:

— Я слыхал, что вы порнографические стихи пишете.

— Пишу.

— Прочтите-ка мне что-нибудь.

И тут Аллен дал себе волю — выдал настоящее, шокирующее порно в стихотворной форме. Стихи были не просто порнографические, но и грубо-похабные. Было заметно, что это произвело на Хэнка огромное впечатление. Наконец, сочтя, что Аллен немножко утомился, Хэнк сказал:

— Да уж, да уж… Это определенно порнография.

И между ними завязался оживленный, очень приветливый разговор. Собственно, Хэнк и Аллен прекрасно провели время вместе.

В последние десять лет жизни Аллен не очень хорошо заботился о своем здоровье. У него нашли диабет и болезнь сердца. Он обращался к какому-то специалисту в Бостоне по поводу сердца, к другому специалисту в Нью-Йорке по поводу диабета, но я не замечал, чтобы Аллен изменил свой рацион. В последние годы он стал чаще ложиться в больницу, но ничуть не унывал — пребывал, как всегда, в отличном настроении. За год до смерти он продал свой архив Колумбийскому университету, где когда-то учился сам. Заплатил налоги, дал своему архивисту какую-то сумму в качестве бонуса и купил красивый дом, который тянулся от 13-й до 14-й улицы и от Первой авеню до Авеню А. Я уверен: он знал, что умирает, несколько раз он говорил со мной об этом. Мне было тяжело обсуждать эту тему. Всего шестью годами раньше я потерял Кэнди и не был готов терять Аллена. В тот год он сказал мне, что всегда боялся смерти, но теперь этот страх впервые отступил.