В начале апреля 1997 года Аллен лег в больницу Бет-Изрейел на какое-то обследование. Я договорился в среду встретиться с ним за ланчем, а в понедельник заглянул к нему в больницу. И когда я уже собирался откланяться, он сказал мне:

— Хочешь прочесть мое последнее стихотворение?

— Не хочу.

— Да ладно, я хочу, чтобы ты его прочел.

— Нет, Аллен. Я не хочу читать твое последнее стихотворение.

— Вот оно, читай.

Оно было недлинное. Занимало страницу не целиком. Я его не запомнил, я вообще не запомнил, что его читал. Наверно, я просто уставился на листок.

— Послушай, Аллен, завтра вечером ты, согласно графику, уже будешь дома, а в среду мы, как договаривались, встретимся за ланчем.

Он встал с койки и проводил меня до двери палаты. Я не знал, что у него на уме, но его настроение мне не нравилось. Когда я уже собирался выйти в коридор, он взял меня за плечи, развернул к себе и поцеловал в щеку. И сказал:

— Я просто счастлив, что был знаком с тобой.

Тут я начал по-настоящему сердиться: «Перестань, Аллен. Увидимся в среду». И поскорее побежал по коридору к лифту.

На следующий день он действительно вернулся домой и весь вечер звонил друзьям и прощался. Я услышал об этих звонках спустя несколько дней, когда мы все собрались в его доме. В ту ночь с вторника на среду у него случился инсульт, и он впал в кому. Гелек Ринпоче прислал шесть или семь монахов, которые остановились у меня, и сам тоже приехал.

В лофте Аллена собралось множество его друзей. Его кровать поставили посередине комнаты, около его буддистского алтаря. Он был еще жив, но находился в коме. В среду монахи ночевали у меня — улеглись в ряд на полу в гостиной. В четверг они все расселись у кровати Аллена и стали декламировать буддистские тексты. Гелек Ринпоче сказал мне, что некоторое время работал с Алленом — готовил его к последним часам жизни. Некоторые из этих текстов я знал, но только на английском. Я все равно стал вторить монахам по-английски. Больше ничего я не мог предпринять. Приходило все больше и больше народу, в основном те, кто хорошо знал Аллена. Там были Патти Смит, Боб Турман, директор Тибетского дома. И естественно, Питер Орловски. В пятницу мне пришлось уйти, чтобы сыграть сольный концерт неподалеку. Когда в субботу я вернулся, Аллен уже перестал дышать, но все еще оставался в своем теле. Гелек и монахи приступили к финальной декламации, и спустя несколько часов Аллена не стало.

Слова, что Аллен «ушел в мир иной» или «умер», хотя именно это с ним и случилось, кажутся мне неподходящими — они не выражают то чувство пустоты, которая возникла с его уходом. И все же, когда я пишу о нем сейчас — спустя многие годы после его ухода, я испытываю огромное наслаждение, думая о нем. И если честно, даже сейчас мне кажется, что он где-то рядом.