– Конечно. Только у меня есть просьба, – ответил Трущев. – Не согласились бы вы навестить ее по месту службы?

Алекс-Еско, не скрывая изумления, глянул на следователя.

– Она служит?!

Трущев подтвердил:

– Да, Алеша. В армейском госпитале под Волоколамском.

Шеель кивнул:

– Я согласен.

– Вы отправитесь с нами, Мессинг, – предупредил Вольфа Трущев.

Это была нелегкая поездка. Мороз донимал так, что, как говорят в России, Мессинг едва не отдал Богу душу. Маршрут был нарочно проложен таким образом, чтобы Еско мог воочию убедиться, чем забавлялись немцы на оккупированной территории. Ничего более страшного Вольф в своей жизни не видал. Замерзшие, истерзанные трупы снятся ему до сих пор, даже на высоте ангельской белизны облаков. Сердце у него вздрагивало – если швабы так поступали с гоями, что же они выделывали с его соотечественниками?

Об этом страшно было подумать.

Двести километров они едва осилили за световой день. В сумерках прибыли в Волоколамск, отыскали в/ч 5114. Встреча любящих произвела на Мессинга странное впечатление своей обыденностью, немногословностью, тусклым светом сделанной из снарядной гильзы керосиновой лампы, словами, тихой радостью Тамары, подрагивающими руками Еско.

Женщина смогла сказать только два слова:

– Я верила… – и зарыдала[67].

Мессинг с Трущевым, не сговариваясь, вышли из комнаты.

* * *

Около двух месяцев Вольфу Мессингу пришлось прожить в гостинице «Москва» под надзором приставленного к нему молоденького лейтенанта. Вольфу не разрешалось выступать, общение со знакомыми ограничили Трущевым и Финком и вообще посоветовали поменьше светиться на улицах.

В начале мая Трущев лично явился к Мессингу в номер и сообщил, что ему разрешено вернуться в Новосибирск. Он не мог скрыть радости и буквально излучал приятное – все, мол, в порядке.

– Это точно? – не поверил Вольф.

– Точнее не бывает. Со дня на день Шееля вывезут из партизанского отряда. Нарком обещал представить вас к награде.

Мессинг покраснел как рак. Ему хватило ума не спрашивать, что да как, хотя было жутко интересно.