Но роковую ошибку он совершил, когда поинтересовался, почему вы, Степан Антонович, не на фронте?

– У меня бронь! – заявил Трофимчук. – Я нужен в тылу!

От дальнейших объяснений он уклонился.

Сразу после возвращения из Москвы директор бюро объявил, что на ближайший понедельник назначено заседание коллектива, посвященное мерам по оказанию помощи фронту. Тема была благородная, однако, приехав в контору в назначенный час, Мессинг обнаружил, что этот вопрос начальники собрались обсудить с ним одним. Других приглашенных не было.

Ему бы, провидцу, сразу догадаться, о чем пойдет речь, тогда он, может, успел бы подготовиться – обратился бы в местное управление НКВД за справкой, что, мол, Мессинг Вольф Григорьевич выполнял важное правительственное задание, но кто мог знать, что его руководство больше всего интересуется не помощью фронту, а финансовой стороной психологических опытов.

Директор конторы первым бросился в атаку:

– В тот момент, когда вся страна истекает кровью, вы устраиваете себе липовые командировки? Где вы были, товарищ Мессинг? Почему от вас не поступало переводов? Вы устраиваете левые концерты в то время, когда у нас горит финплан? В военное время это пахнет трибуналом, товарищ Мессинг!

– Какие левые концерты? Вы в своем уме?..

Трофимчук не любил ходить вокруг да около, он сразу внес ясность:

– Мы-то в своем, а вот насчет вас, Вольф Григорьевич, есть сомнения, чем вы там занимались в столицах! Мы тут получили сигнал, что в Москве вы вели себя, прямо скажем, не как-нибудь…

Его мысли были перед медиумом как на ладони. Чтобы придать весомость предъявленным обвинениям, он организовал донос на Вольфа от одного из самых бездарных гармонистов местного ансамбля народного танца. Другого такого не знавшего нот и вечно пьяного профессионального музыканта он в своей жизни не встречал.

Очень скоро стало ясно, что Мессингу в Новосибирске никогда не стать «своим». Ему грубили, обдирали как липку, его вконец замордовали пожертвованиями. Правда, в первое время директор бюро старался держаться в рамках. Ему, как никому другому, было ясно, что содрать с других финплан было практически невозможно. Концертных ставок тогда не было, гонорар выплачивали с процента выручки. Процент был небольшой, но на жизнь хватало, весь остальной доход шел на счета гастрольного бюро. Другим словами, все артисты жили с количества зрителей. Понятно, что зрителей у Мессинга хватало, чего не скажешь о других солистах нашей конторы. Возможно, поэтому с него постоянно выдирали процент то на оборонный заем, то на помощь фронту, то на обустройство пострадавших от войны детей. Этих подписных листов было не счесть. Он не был против сирот или помощи фронту, но почему-то выходило, что всю финансовую нагрузку нес он один. В его негодовании, конечно, присутствовал мелкобуржуазный элемент, но хотелось бы больше социальной справедливости в самой справедливой на свете стране!