– Я не знаю, что имел в виду Гнилощукин, только он «перегнул палку». Об этом я тоже доложу наркому.

Ермаков усмехнулся:

– Хорошо, вам дадут чернила и бумагу.

* * *

Составив отчет, более похожий на жалобу, Мессинг более недели ждал результата. Все эти дни к нему относились с повышенным вниманием. Страх сотрудников, имевших доступ в его камеру, был настолько горяч и обилен, что Вольфу не составило труда выявить причину молчания руководства. Нарком внутренних дел Узбекистана Гобулов Амаяк Захарович в связи с намечавшимся в скором времени завершением отправки частей Андерса в Красноводск, а затем в Иран был вызван в Москву, а без него никто, в том числе и Ермаков, не хотел брать на себя ответственность за высокопоставленного (или, как выразился один из охранников-медбратьев, «хитрожопого») стукача.

Прибытие большого начальника Мессинг уловил загодя. В больнице началась суматоха: врач прибежал в камеру и, задыхаясь от волнения, спросил, сможет ли он передвигаться, если ему принесут костыли? Эта забота и хлеставший из него страх обнадежили его, Вольф потребовал кресло-каталку. Все бросились на поиски каталки. Такого предмета в тюремной больнице не оказалось. Пришлось обратиться в соседний военный госпиталь.

Вечером, когда спала жара, Мессинга усадили в каталку, и, ни слова не говоря, повезли к лестнице, где два дюжих охранника подхватили кресло и поволокли по лестнице на третий этаж – как оказалось, в кабинет самого главного балабоса, заведовавшего кирпичным домом.

Все эти дни Мессинг старался не тратить времени даром. Набирался сил, прикидывал, как половчее выскользнуть из объятий такого цепкого, многорукого и многоликого отца, как НКВД.

К сожалению, ему так и не удалось выяснить, что курит Амаяк Захарович. Скорее всего, нарком предпочитает персидские сигареты, которыми после августа сорок первого контрабандисты завалили Ташкент[71]. Представьте разочарование, когда в кабинете Гобулова Вольф не обнаружил ни запаха табака, ни какого-нибудь другого аромата – например, одеколонного или насыщенного женского духа, способного донести до него подспудные мысли местного балабоса.

Товарищ Гобулов оказался красавцем: высокий, с тонкой талией, аккуратными усиками, он трудно поддавался гипнозу. Мысли прятал глубоко, не подступиться.

Но Мессинг не терял надежды. Пусть его недоброжелатели думают и пишут, что угодно, но Мессинг и без применения идеомоторики или гипноза имел возможность докопаться до причины такого странного гуманизма несгибаемых чекистов, который они проявили к залетному гастролеру. В те суровые дни, когда Вольфа поместили в тюремный лазарет, ему пришлось мысленно познакомиться со множеством трагических историй, которые то и дело случались с подследственными в подвалах местного кирпичного дома.