Вольф отрицательно покачал головой.

– Это бита для игры в городки. У нас в управлении я чемпион, – похвалился Гнилощукин.

Но беседовать они начали вовсе не о городках. Гнилощукин потребовал немыслимое: выложить все, до последней капельки! И не тянуть с раскаянием, а то «я тебя, поганая морда, оставлю без яиц».

Медиум попытался прикинуть: «поганая морда» – это антисемитизм или нет? Выражение двусмысленное, однако к делу не подошьешь. Но вернемся к предложению Гнилощукина.

– Хочешь посмотреть, как это делается? – заорал Гнилощукин.

– Что?

– Как бьют по яйцам.

– Нет, – признался Вольф.

– Тогда колись. Вот тебе, контрик, бумага, вот ручка, а вот чернила. Писать будешь в моем присутствии… Ты понял, артист, в моем присутствии!! Намарай все, что знаешь. Если чего забыл, я тебе подскажу.

Мессингу стало легко и страшно. Подступал сулонг, он едва справлялся с ним. В тот момент он взмолился: только бы не узреть в будущем судьбу Гнилощукина! Ни в коем случае нельзя было позволить ему коснуться Вольфа городошной битой, иначе он не выдержит и выложит все, что знает. Уже через год его не будет на белом свете, но об этом даже заикаться нельзя.

Небо, смилуйся!

Между тем Гнилощукин от души обрабатывал битой письменный стол.

В паузах между ударами, прислушиваясь к кряхтенью несчастного, но привычного к таким методам ведения допроса стола, внезапно пришло в голову, что более драматичного выступления у Мессинга не было. Даже бенефис в Шарлоттенбурге не шел ни в какое сравнение с протекавшим здесь психологическим опытом. Это был апофеоз его выступлений. Наступил момент использовать весь свой дар, все свое умение, которое бедняга шнорер накопил на профессиональной стезе. Перед глазами наплывом возник Берлинский паноптикум, каталептический сон, в который Вольф погружался с пятницы на понедельник. (Нечувствительность к боли – это просто здорово. Это то, что надо… Пришел черед воспользоваться (этим). Только нельзя спешить… Кто (его знает), на что способен Гнилощукин (в качестве) индуктора? Что (останется от) Мессинга, если этот энтузиаст (пройдется по нему) тяжелой битой. Ему все равно, чувствителен ли (его медиум) к боли или нет. Главное, чтобы подследственный (Мессинг) исполнял его команды в письменной форме).

Бред подступал все ближе. Мессинг уже несколько иначе относился к Гнилощукину. Причина проста – пытаясь отыскать в его голове зачатки гуманизма, уважение к правам человека, он никак не мог разобрать его мыслей. С такой особенностью человеческой психики медиум встретился впервые. Это не потому, что Гнилощукин ловко прятал свои раздумья, а потому что их у него не было! Он совершенно бездумно, с уханьем и гнусными телодвижениями исполнял ритуальный танец, по окончании которого Вольф должен был схватить ручку и лист бумаги и взяться за сочинение самого увлекательного чтива на свете – составление доноса.