– Кого это нас? – поинтересовался Вольф.

– Как кого? – удивился Айвазян. – Меня, Амаяка. Партию!..

Тайны непознанного он относил к «мелкобуржуазным пережиткам» и нудно изводил Вольфа домогательствами признать, что в его опытах нет ничего, кроме шарлатанства и ловкости рук.

В скобках, под покровом слов, он посмеивался над Мессингом, называл «хитрожопой пронирой», поэтому ему необыкновенно льстило негласное задание следить за известным человеком. Ответственности никакой: не спускай глаз с этого типа, постарайся оградить его от общения с другими пациентами, а если не получится, замечай, с кем общается, – и вся работа.

Нарком очень преувеличивал профессиональные качества такого неотесанного человека, каким был Айвазян. Видно, решающую роль сыграла обманчивая простота задания и родственные связи. Сосед как-то вскользь упомянул, что когда-то они вместе служили на Кавказе, затем Гобулов перетащил его в Узбекистан, дал чин капитана.

Все остальное Мессинг выудил сам.

Пообщавшись с Айвазяном, он решил, что спорить с ним, тем более что-то объяснять или доказывать, бесполезно. Куда надежнее со всем энтузиазмом поддержать его в желании наставить Вольфа на путь истинный. На это он сил не жалел.

Не сразу, после долгих уговоров и под давлением неопровержимых фактов, Мессинг был вынужден согласиться с ним, что в мире (как и в окружающем нас воздухе) существуют только «материализм и идеализм». Они борются между собой, и каждый сознательный элемент должен сделать выбор в пользу «материализма», потому что он «научно доказан», а «идеализм научно не доказан». Как можно не понимать «таких простых истин».

В конце концов они пришли к согласию по всем пунктам, кроме существования неизведанного и всесилия «научного метода». Здесь Вольф стоял как скала. Айвазян выходил из себя, начинал кричать, что только грязные ишаки не способны различить разницу между «первичным» и «вторичным», а если между ними «есть разница», о каком «непознанном» может идти речь! Особенное возмущение вызывал у него отказ медиума признать «всемогущество научного метода». От Айвазяна первого он услышал: «партия учит нас, что Солнце стоит неподвижно, а Земля ходит вокруг него».

– Ленин учит! Сталин учит! Карл Маркс тоже учит, – укорил он Мессинга, – а ты споришь.

Мессинг сдался только после того, как выудил из Айвазяна общую картину несчастья, случившегося с ним в Ташкенте.

Лучший способ помочь человеку нараспашку распахнуть собственное бессознательное – это усадить его играть в какую-нибудь азартную или не очень игру. Айвазян оказался страстным любителем шахмат, однако, к моему удивлению, руководствовался он несколько иными правилами, чем те, к которым привыкла многомиллионная армия любителей этой древней игры.