Мессинг поддержал доверительный тон:

– Товарищ Гобулов, я не могу взять в толк, какую помощь вы имеете в виду? Если вы имеете мое письмо в центральный аппарат, то посоветуйте, что я должен доложить в Москву по поводу срыва порученного мне задания.

Амаяк Захарович резко повернулся к нему:

– Какое задание? Почему я не в курсе?

– Ну как же. Я приехал в Ташкент по линии Госконцерта для выступлений в госпиталях и воинских частях, в том числе и перед поляками, примкнувшими к Андерсу. Но никто и никогда не заставлял меня готовить отчеты навроде тех, которые потребовал от меня Ермаков. Если вас интересуют подробности, свяжитесь с товарищем Берией. Он вам все объяснит.

– Не надо брать меня на пушку, товарищ Мессинг. (Чертов Ермаков, чтобы шайтан тебя проглотил!). Мы, кажется, делаем одно дело – бьем ненавистного фашистского гада! – поэтому нам надо работать сообща. Я всего лишь хотел проверить, насколько точно вы выполняете приказ наркома.

– В таком случае вам должно быть ясно, что со сломанной ногой мое задание теряет всякий смысл.

– Не беспокойтесь, мы вас быстро подлечим, – заверил Гобулов. – У нас здесь, в военном госпитале для старшего офицерского состава, прекрасные специалисты.

Он поднялся из-за стола и, стараясь взять паузу, в точности как Лаврентий Павлович, направился к окну. По ходу решительно расправил большими пальцами гимнастерку под ремнем.

Начальник республиканского НКВД мало напоминал узбека или таджика. Скорее всего, кавказец, выдвиженец Берии. Но определенно действовал без санкции, на свой страх и риск – это Мессинг сумел угадать по разнобою в его отрывочных, нечитаемых мыслях. Возможно, в наркомате еще в сороковом году был какой-то разговор о «невероятном опознавателе», вот он и пожелал выслужиться. Во время последней командировке в Москву ему, по-видимому, дали по зубам, иначе он разговаривал бы с медиумом по-другому. Не к месту подклеился какой-то недавний фильм, в котором следователь-чекист сначала достает револьвер, затем прокручивает барабан, наставляет оружие на подследственного и только потом начинает требовать: «Колись, троцкистская гнида!»

От окна Амаяк Захарович произнес:

– Что касается Гнилощукина, он будет наказан.

– Причем здесь Гнилощукин? Я имел в виду Ермакова.

Комиссар третьего ранга резко повернулся, развел руками и доверительно вздохнул, да так тяжко, чтобы Вольф сразу догадался: призвать к порядку Ермакова не в его власти.

– В таком случае я хотел бы, чтобы меня оградили от всякого вмешательства ваших сотрудников в мою профессиональную деятельность. И очень прошу, чтобы цензор как можно быстрее подписал афишу.