– Клянусь, не знаю! – слукавил Вольф. – Знаю только, что после моей смерти, Лаврентий Павлович и года не протянет.

– Врешь! – заявил Гобулов. – Лаврентий Павлович во-он какой человек, а ты, Мессинг, – он выразительно сморщился, – во-он какой человек. Ишак ты недоделанный! Как же ты можешь знать, что случится после твоей подлой смерти?

– Убейте – узнаете. Что знаю, скажу, но только для вас. Если выпустите меня, долго проживете, уйдете на пенсию. Если нет… Как только я отдам концы, вам и месяца не дожить.

Он долго и внимательно изучал подследственного, по-прежнему по стойке смирно стоявшего у стола.

Наконец нарушил молчание:

– На пушку берешь?

Мыслил открыто: «На пушку (берет, гад)! А если не врет? (Что имею?) Лаврентий чикаться не будет. И Богдан (не спасет). Меркулов, Юсупов спят и видят, как бы меня закопать. Скрыть от (них невозможно). (Вай-вай-вай, держать нелзя, выпускать нелзя). Как быть?»

Мессинг осмелился напомнить о себе:

– Только между нами, Берии было приказано оставить меня в покое.

– Кем приказано?

Вольф вскинул очи горе, затем уже более деловито продолжил:

– Лаврентию Павловичу брать Мессинга на себя ни к чему. Он прикажет… ну, понимаете? Чтобы концы в воду.

– Все ты врешь! – до смерти перепугался Амаяк Захарович.

– А вы проверьте. Между прочим, в Москве уже знают, где вы держите Мессинга. Правда, не понимают, зачем.

– Опять врешь?

– Позвоните брату, – предложил Вольф.

Он, ни слова не говоря, встал и вышел из пыточной.

Глава VIII

Глава VIII

Неделю Мессинга не тревожили допросами. Все эти дни он заливал Шенфельду за свою, как говорят в Одессе, неудачную жизнь – как сбежал из дома с семьей циркачей, как мотался по Польше в поисках куска хлеба, как вышел на Кобака и с трудом начал осваивать трудную, малопочетную, но позволившую не умереть с голода профессию ясновидящего. Вольф рассказывал Шенфельду то, что он хотел услышать от такого мелкого проходимца, каким представлялся Мессинг. Самому Мессингу в общем-то было все равно, что заливать, просто хотелось чем-то заняться. Играть в молчанку у него сил не было. Он, как Калинский, без конца говорил и говорил. Правда, ни слова о Германии, о Гитлере и Сталине – это были запретные темы. Только Польша. Как родился, с кем жил, как мошенничал, как добывал хлеб насущный.