Он попытался просунуть предплечье с пальцами через узел. Рука не поддавалась.

Вольф посоветовал:

– Вы зубами попробуйте.

– Не учи ученого, – огрызнулся Гобулов и приказал лейтенанту: – Подержи у плеча.

Вдвоем, не без помощи медиума, им удалось протиснуть нижнюю часть руки с пальцами и привести конечность в первоначальное положение.

Пока двигались, запыхались. Мессинг тут же снял установку.

Гобулов, придя в себя, снял фуражку и достал из кармана чистый носовой платок. Неожиданно он за шиворот согнал Вольфа с табуретки, сел на его место, и принялся вытирать пот со лба.

Мессинг встал возле стола по стойке смирно. Как учили. Про себя, в скобках, подумал: «не рано (ли я их отпустил?) Может, еще (раз попробовать завязать) руку. Или (ногу)?» Пока нарком отдыхал, Мессинг решил: «не стоит, еще с ума сойдут!»

Отдышавшись, Амаяк Захарович спросил:

– Думаешь, очень умный? Гипноз-хипноз применяешь? Ну, погоди. Жить захочешь – одумаешься.

– Я и сейчас жить хочу, – ответил Вольф. – Что вы от меня хотите? Денег у меня больше нет. В Новосибирске я отдал сто двадцать тысяч рублей на покупку истребителя, здесь меня Айвазян ободрал в шахматы на двадцать тысяч. Сорок тысяч летчику.

– Летчик утверждает, тридцать, – поправил меня Гобулов.

– Врет, – уверенно заявил Мессинг. – Сорок, тютелька в тютельку. Они, наверное, их с Калинским поделили. Нет у меня больше денег, а заработать вы не даете. Если этот грязный ишак, – он кивнул в сторону Гнилощукина (тот стоял как каменный, ни словом, ни жестом не выразив возмущение), – еще раз завяжет мне руку узлом, как я буду выступать?

– Выступать, говоришь? – угрожающе спросил Гобулов, затем кивком приказал Гнилощукину: – Выйди! И дверь покрепче закрой.

Когда они остались одни, Гобулов поводил языком по пересохшим губам, затем все так же сидя на табурете, в упор наставил на артиста указательный палец и спросил:

– Выступать собираешься?

Мессинг скромно признался:

– Я не против.

Нарком молчал, затем, решившись, спросил:

– Когда я умру?