Бог несколько фалличен, это бесспорно, египтяне «не с ума же сошли», выдумав Озириса с поднявшимся фаллом [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 330].
Бог несколько фалличен, это бесспорно, египтяне «не с ума же сошли», выдумав Озириса с поднявшимся фаллом [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 330].
Флоренский, выступая в качестве оппонента-аналитика, в свою очередь ставит ему диагноз:
Φαλλός есть источник Вашего пафоса и Вашей глубины [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 22].
Φαλλός есть источник Вашего пафоса и Вашей глубины [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 22].
Оба мыслителя считали «фаллизацию» социальным проектом. В своей животной физиологичности фалл видится Розанову, также как и православному священнику (sic!) о. Павлу Флоренскому, гнозисом — высшим, эзотерическим и мистическим знанием, оккультной тайной, средоточием «всемирно-исторического» могущества:
гнозисомОдин очень ученый священник (Флоренский. — М.У) <…> мне сказал, что без некоторого восстановления фаллизма мир погибнет в холоде позитивизма и рационализма. <…> Есть малый остаток это понимающих и мы не должны дать угаснуть светильнику <…>. Мы должны стремиться к оживлению <…>, <чтобы> пробудить любовь к Древу жизни. Вызвать мысль и чувство: «а не так это просто, откуда родятся дети» [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 300–301].
Один очень ученый священник (Флоренский. —
Животный инстинкт как таковой — присутствует ли он в звере или в человеке — вот один из лейтмотивов переписки этих двух православных христиан.
Розанов и Флоренский предстают в ней как философы инстинкта, <гимнографы фалла — М. У.>, который в его животной физиологичности <представляется им> оккультной тайной, средоточием «всемирно-исторического» могущества, и, более того, Розановым прославл<яется> и возво<дится> в ранг божественной творческой силы. Оба — и Розанов и Флоренский — выступают в переписке как крайние материалисты: Флоренский свое libido собственно к материи сублимирует до оккультной чувствительности (уникальны его восприятие запахов, чувство вкуса и осязания и пр.). Идеологема Мережковского «святая плоть» — вот тот псевдохристианский лозунг, которым Флоренский оправдывает свои «платонические» эксперименты, которому следует и в «гетеанских» созерцаниях. И он и Розанов в опытных переживаниях хотят как можно сильнее дистанцироваться от ненавистного ratio: погрузившись в инстинкт, созерцать его как бы со стороны, посредством тонкой интеллектуальной интуиции, а результат затем схватить словом. Таков путь к «мировым тайнам», практикуемый корреспондентами. Согласно Розанову, фаллизм, в особенности нетрадиционный, есть «тропка» богопознания, один из путей к святости [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 386]. «Силы фалла неисчислимы» (там же), но чтобы их изведать, наблюдателю надо, по Розанову, насколько возможно отринуть свою человеческую природу. «Дороже египтян, — пишет он в маниакальном угаре, — для меня ничего нет, а между тем их совокупление с животными, почти всеобщее — я думаю, бесспорно» [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 388]. Дальше, кажется, в гнозис бездны идти невозможно. О Розанове нельзя говорить на академическом языке — словно это ученый антрополог или психолог, занимающийся гендерными проблемами (среди его современников устойчивой была «ассоциация „Розанов — пол“», — замечал Флоренский [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 85]. <…> внутренняя жизнь Розанова была непрекращающимся сексуальным экстазом, и это состояние еще обострялось во время писательского творчества, <о чем в частности свидетельствует его> исповедально<е> — перед Флоренским — признания: «Мне кажется, у меня мозг fall’ообразен и особенно vulv’ообразен, — правая ½ его — fallus, левая — vulva: и их соотношение напоминает мне душу, особенно во время писания, да и всегда, в свободную минуту» [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 213]. Новый Завет, дающий ответы на все вопросы, разрешает наше недоумение в связи с феноменом Розанова указанием на древнее заблуждение: «Слава их в сраме» (Флп. 3, 19). Фалломан, глубоко больной человек, Розанов собою олицетворяет при этом данную первохристианскую ересь [БОНЕЦКАЯ (I)].