Мне очень сочувствует и помогает Лихачев (Ник. Петр.). Вот милый человек. Удивительно. Написал: «Какя прочел в „Н<овом> Вр<емени>“, — о силе и творчестве у египтян, — я понял, к чему Вы клоните, и знаете, что Вас будут обвинять, что Вы ломитесь в открытую дверь», и т. д. и т. д. <…> Лихачев — единственный — пришел на помощь. Ему 54–55 лет. Был в Египте, в Азии, везде рылся: библиотека и музей — целый этаж. «Все науки знает» (и об Вас говорили). И такой милый, добрый и ясный. Непременно с Вами поедем к нему — он звал. «И хлебосол». Женат и 9 челов. детей. Главное же — у него есть какое-то страшное вдохновение к помощи. Ведь «все ученые — эгоисты». <…> И у него есть (по-видимому) некоторое «соперничество с университетскими». Но Тураеву — друг [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 392–393][233].
Мне очень сочувствует и помогает Лихачев (Ник. Петр.). Вот милый человек. Удивительно. Написал: «Какя прочел в „Н<овом> Вр<емени>“, — о силе и творчестве у египтян, — я понял, к чему Вы клоните, и знаете, что Вас будут обвинять, что Вы ломитесь в открытую дверь», и т. д. и т. д.
<…> Лихачев — единственный — пришел на помощь. Ему 54–55 лет. Был в Египте, в Азии, везде рылся: библиотека и музей — целый этаж. «Все науки знает» (и об Вас говорили). И такой милый, добрый и ясный. Непременно с Вами поедем к нему — он звал. «И хлебосол». Женат и 9 челов. детей. Главное же — у него есть какое-то страшное вдохновение к помощи. Ведь «все ученые — эгоисты». <…> И у него есть (по-видимому) некоторое «соперничество с университетскими». Но Тураеву — друг [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 392–393][233].
В следующем письме Флоренскому — от 20 февраля 1917 г., читаем:
Мне вообще не понятны наши ученые: такие бездны знаний, «все книги на дом бери». Что же они делают. Так восхитившие меня издания Музея изящных искусств в Москве, когда я их покупал у Тураева, о чем же, однако, говорят? О том, что «кусочек папируса, хранящийся в Берлинском музее», имеет «окончанием себе кусочек папируса, находящийся в собственности Голенищева». И в обоих кусочках ничего важного, ничего интересного не содержится. Я совсем не понимаю, для чего они учатся или для чего их столькому выучили. И нахожу объяснение только в том, что у них при огромных способностях к научению — нет тем в душе. «В сущности, ничего нет интересного» [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 395–396].
Мне вообще не понятны наши ученые: такие бездны знаний, «все книги на дом бери». Что же они делают. Так восхитившие меня издания Музея изящных искусств в Москве, когда я их покупал у Тураева, о чем же, однако, говорят? О том, что «кусочек папируса, хранящийся в Берлинском музее», имеет «окончанием себе кусочек папируса, находящийся в собственности Голенищева». И в обоих кусочках ничего важного, ничего