Редакция меня потрясла. Ходил по длинному коридору на шестом этаже и во все глаза смотрел. Через одного бродят живые классики. За место на полосе, даже за тридцать строк битва. А к утру выходит номер — живой, с обязательным «гвоздем». Откуда что берется?

Меня взяли под крыло в военном отделе Акрам Муртазаев, Андрей Тарасов, Людмила Павловна Овчинникова. У каждого было чему поучиться, но меня больше поразило их отношение к «понаехавшим». Какое-то спокойное, вдумчивое доброжелательство, все советы по делу, никакого превосходства старослужащих над салабоном. Помогли с адресами для командировок, бились в секретариате, чтобы не порубили мои репортажи в щепу, сдержанно хвалили за публикации. Окрыляли! И вот наступает тот самый момент, который снился в дерзких снах. Звонок из приемной главного: «Селезнёв зовет поговорить».

На ухо уже шепнули, что мне светит собкорство в Алма-Ате. Это же предел мечтаний! Геннадий Николаевич коротко поговорил, под конец напутствовал: «Только давай без глупостей там у себя в Чите. Через месяц будешь работать в „Комсомольской правде“».

Гром, литавры! Возвращаюсь в Забайкалье как на крыльях. И тут меня манят пальцем в обком партии и будто обухом в лоб: «Забудь. Рекомендуем тебя редактором „Комсомольца Забайкалья“». Я, конечно, в отказ, ссылаюсь на Москву, там-де всё уже решено… И тут в партийном голосе появляется металл: «Ты что, не знаешь, что такое доверие и дисциплина? Или идешь куда тебя посылают, или вперед ногами из профессии, это мы тебе обещаем!»

Мне 27 лет, я в шаге от мечты — и на тебе. Вспомнил наш разговор с Селезнёвым. Если у кого просить защиты, то у него. Звонить по редакционному телефону не хочется, зачем мне чужие уши. Мчусь на переговорный пункт, там телефоны в будках, минута разговора с Москвой — 15 копеек. Разменял 3 рубля! Номер приемной помню наизусть. Трубку берет Рита Басалова, начинаю ей сбивчиво объяснять, кто я такой, — а монеты щелкают. «Геннадий Николаевич занят, у него планерка. Звоните в корсеть». «Не могу, — уговариваю Риту. — Вопрос жизни и смерти». Когда у меня оставалось монеток пять, она вдруг меня соединила. Это было чудо большее, чем хождение по волнам.

Селезнёв суров и немногословен: «А, помню, говорили, я обещал. Но там ведь вроде пока заминка какая-то?» — «Что мне делать?!» И тут Геннадий Николаевич изрек: «Знаешь, с партией спорить себе дороже. Бери на себя молодежку, это хорошая школа. И я тебе обещаю: ты будешь работать в „Комсомолке“. Ну не через месяц, так лет через пять. Не отчаивайся, работай!»