Почему Афанасьев так уверенно говорил об этом? А вот почему.

Из всего вала статей, корреспонденций, бесед Афанасьева многим более всего запомнился большой материал о репрессиях 1937 года, непростой материал, который бы сделал честь каждому из нас. Дата его публикации — 21 августа 1988 года.

Это очень живое интервью наверняка вошло в список любимых материалов главного редактора Г. Н. Селезнёва за все восемь лет его пребывания во главе редколлегии «Комсомольской правды». Не ошибусь, если скажу, что этой очень сложной беседой с прокурором Борисом Викторовым Афанасьев, по сути, осуществил мечту тех журналистов-коммунистов «Комсомолки», тех самых «гвардейцев», которые никогда не были карьеристами и не стали потом сжигать на телекамеру партбилеты, но, твердо веря в идею социальной справедливости и возможность существования социально ориентированного государства, десятилетиями жили в состоянии мучительного, вечного недоумения по поводу ужасов 1937 года, а также более ранних репрессий, — лелея мечту узнать чистую правду.

Саша Афанасьев был среди тех, кто стремился добраться до сути явления. Журналист нашел человека, который ему помог, — это был генерал-лейтенант юстиции в отставке Борис Алексеевич Викторов, работавший в 1950-е годы с делами репрессированных.

Прокурор оказался человеком из строптивых. Такие собеседники встречаются не часто. В ответ на прямой вопрос Афанасьева: «Вот, например, о чем спрашивают читатели: а были ли храбрецы в многомиллионном народе, те, кто хотя бы пытался сопротивляться произволу?» Викторов задал Саше встречный вопрос:

— А вы не пробовали помещать — мысленно — себя на наше место?

— Пробовал.

— Ну и как?

— Откровенно говоря? Страшно…

— А что же вы в таком случае упрощаете, рассматривая ситуацию 1930-х годов внеисторически, с позиций нынешнего времени?.. Прежде чем рассуждать о храбрости, давайте попробуем хотя бы в общих чертах восстановить тогдашнюю атмосферу. Был ли страх? Скорее — оцепенение, неуверенность. Была ли вера? Абсолютно точно: была. Да ведь и кропотливо работали, чтобы ее поддержать? Мы считали себя убежденными (активная форма). Но скорее были убежденными (пассивная форма)…

— Вот и комсомолец Викторов был умело убежден, — продолжает Борис Алексеевич, рассказывая о собственной молодости. — И когда Викторов узнал, что в партийных лидеров стреляют, он что, протестовал против расстрела террористов? Даже если человек сочувствовал оппозиционерам, он не мог не осудить их после убийства Кирова. Не рассуждающая, слепая вера в «вождя». Талантливая работа всех средств массовой информации, кино. Гневные выступления виднейших писателей, журналистов («гнусненький христосик», «черная сволочь», «фашистский наймит» — гневно клеймили в репортажах Бухарина, Тухачевского, Якира). Легендарная репутация «первого красного офицера» Ворошилова, который вместо Ежова (почему?) делал доклад о военно-фашистском заговоре. Нет-нет, о применении пыток, про обман, шантаж, естественно, из журналистов никто не написал… И я, как и миллионы людей, не прочитал в газетах ни слова. Но всё это потом я выясню, когда двадцать лет спустя, уже после расстрела Берии, мне будет поручено возглавить расследование дел репрессированных. А тогда, в 1930-е, я, как и все, точнее, как и большинство, не заметил, что внутри привычных форм постепенно изменяется содержание…