«Последняя роль Борисова, которой я был свидетелем, — рассказывает Эдуард Кочергин, — это — Фирс в чеховском „Вишневом саде“ в додинском Малом драматическом театре. Спектакль был доведен до генеральной репетиции. Премьера должна была состояться через месяц на сцене театра „Одеон“ в Париже. Но за этот месяц Олега Ивановича не стало. К сожалению, этого ошеломляющего исполнения роли Фирса Борисовым практически никто не видел, кроме работающих над спектаклем. Он играл роль знаменитого русского слуги как мудреца доброты и преданности. Сцена смерти — что-то запредельное, и вместе с тем игралась она страшно просто, обыденно: человек сделал все в этом мире, поэтому уходит из него. Его никто не забывал, он просто завершил путь. Неужели так можно умирать — это что-то из других измерений…»

«Более сильного потрясения от театра я не испытывал за 40 лет работы в нем» — это слова Эдуарда Кочергина, который, как говорил Давид Боровский, «удивляет своей памятью. Памятью особой совестливости и доброты…».

Глава двадцатая «Кирпичики» Борисова

Глава двадцатая

«Кирпичики» Борисова

Когда речь заходила о том, все ли из задуманного он успел сделать, Олег Иванович непременно оговаривался: все, пожалуй, кроме одного — не оставил после себя учеников. Он очень хотел преподавать, но — не случилось. Как только Борисов заговорил об этом, ему просто-напросто отказали, предложив вести в Школе-студии МХАТа, ректором которой в 1986–2000 годах был Олег Павлович Табаков, киргизский или туркменский курс. Он поинтересовался: «Почему?» Ему ответили: «Проверишь себя как педагог, потом получишь нормальный». Это выглядело издевательством, и Олег Иванович отказался. Он считал, что, выпустив учеников в жизнь, нужно было иметь возможность постоянно наблюдать за ними. А как наблюдать? Из союзных республик набирали курсы из местных абитуриентов, проходивших в школу по особой квоте, а потом их туда же и отправляли.

Для меня загадка: почему профессионала такого уровня нельзя пригласить для серьезной преподавательской работы? Ведь это пошло бы только на пользу делу. «Звонил Слава Жолобов, — интересуется, готов ли я преподавать в Школе-студии, — записал Борисов в дневнике 5 апреля 1986 года. — Пока не будет официального предложения, думать об этом не имеет смысла. У меня есть, что рассказать молодым. Я ведь уже в Питере готовился… Даже некую систему набросал, несколько лекций. Первая посвящалась постановке голоса».

К молодежи Олега Ивановича тянуло всегда. И он, разумеется, мог преподавать. У него сначала в голове, а потом на бумаге сложились какие-то «кирпичики» — его «кирпичики», не заимствованные из чьих-то сочинений. Так они и остались невостребованными — только в дневнике. Впрочем, «кирпичики» из дневника — фундамент для многолетней преподавательской деятельности. Да и сам дневник — тоже.