Критики называли приглашение Борисова редким для МДТ случаем, поскольку театр практически никогда не приглашал актеров со стороны. Но Олег Иванович не был «со стороны». Таковым Додин никогда его не считал. Да и формально Борисов не был «сторонним» — он уже не служил в каком-либо театре.

Борисов, приехавший в Санкт-Петербург исхудавшим и совершенно больным (у Додина сердце сжалось, когда он его увидел), репетировал не маразматика и не юродивого, не добренького и глуховатого старца, а внутренне заведенного, собранного и жесткого человека, в котором что-то было от крепостного и старообрядца, может, и от духобора, и у которого… не было возраста. Олегу Ивановичу было всего шестьдесят четыре, а Фирсу — по чеховской ремарке — уже восемьдесят семь, чем и был обеспокоен Борисов: прибавлять ли себе возраст, подчеркивать ли, перегибать в старость? Лев Абрамович, как мог, его успокаивал: «Зачем прибавлять? Посмотрите вокруг, около вас все молодые — Епиходова, Лопахина, Раневская — им ведь всего за тридцать, а Ане вообще семнадцать лет! Просто ощутите, почувствуйте, что на фоне этих молодых людей вы уже… не совсем молодой!»

Олег Иванович распрямлялся, загорался, и казалось, что энергии в нем, огня жизненного — на три века. А иногда складывался так по-детски, калачиком, в ногах у своей барыни. Он был знаком уходящего рода и, пока жил, охранял его страстно, самозабвенно. Спектакль был о Фирсе, о человеке, который все одухотворял. Борисов наполнял сцену своей энергетикой. Он все время был на сцене — жил и гениально молчал. Спектакль получался потрясающий. Олег Иванович был в нем главным персонажем. Додин все выстроил на Фирсе. Компания вокруг — это как будто бы детский сад. А Фирс, центр всего, корень огромного пятисотлетнего дуба, держит все наверху, личность, — воспитатель. Пытается все сохранить, склеить, хочет, чтобы все были вместе, в одном доме. Они жить без него не могли. И когда он, щупленький, ложился на диванчик, его забывали.

«В театре, — рассказывает Лев Додин, — Борисов вел себя удивительно: благородно, по-рыцарски, на равных с молодыми артистами. Малейшие нюансы запоминал, записывал (записи свои вел непрерывно), а каждый знак внимания к себе умел оценить. При том, что репетиции шли с утра до позднего вечера, я был спокоен, что сил у него ровно столько же, сколько было на репетициях „Кроткой“. „Олег Иванович, вам идет у нас репетировать!“ — как-то сказала ему Танюша Шестакова — и это на самом деле было так: он был и душой, и совестью нашей театральной семьи».