В декабре 1978 года Борисов в очередной раз оказался в Институте переливания крови. Понимал, что залег, скорее всего, надолго: в последнее время испытывал слабость, шатало и хотелось спать.

«Бабуся, — вспоминал, — говорила в детстве: „Шатай-Болтай, недалеко Валдай“. Нет, тут не Валдай. Из окна моего изолятора вид — унылей не придумаешь: облезлая стена и ржавые трубы. За этой стеной — Суворовский. Ведет прямо к Смольному.

После обеда зашел главврач, оттянул мои веки, ужаснулся и спросил: „Сколько?“ Я ответил: „Сорок девять. И лет, и гемоглобина“. — „Будем повышать. Придется полежать месяц, а то и полтора“. Меня это не обрадовало: Новый год, значит, здесь.

Вогнали в меня кровь некоего Маликова, потом кровь двух женщин — Ядранской и Каталашвили: полная дружба народов! Приятно, что медсестра Алиса, увидев меня утром, тут же констатировала: „Да вы молодцом, Олег Иванович! Как порозовели!“».

Новый, 1979 год Олег Иванович встречал в одиночестве. «Тоскливо, — записал в дневнике. — Накануне приходили Алла с Юрой — красные, замерзшие. Принесли елочку. И завтра придут, и все дни. Я уже не дождусь, когда отсюда выпишусь. Залезу дома в стенной шкаф и первое, что достану оттуда, — соления!.. Арбузные корки и цветная капустка особенно за ушами трещат! <…>

Приходила молодой врач, у нее были поразительные синие глаза. Я глядел в них, и мне чудилось, что я купаюсь в море. Приходила с просветительской миссией — рассказать о моих лимфатических сосудах, о причине заболевания. Я поведал ей историю, как возвращался однажды из театра домой довольный тем, что одна московская критикесса нашла моего Суслова самым сексуальным из персонажей „Дачников“. Возвращался с мыслью побыстрей рассказать об этом жене. Значит, еще гожусь. И по столичным меркам… За мной по Звенигородской уцепились две молодые поклонницы, неведомые мне. Они переговаривались между собой, чуть-чуть пересмеивались. Я попытался оторваться, но и они предприняли ускорение. Вскоре мы поравнялись. Одна из них бросила призывный взгляд в мою сторону, но тут же отшатнулась от меня как черт от ладана и побежала со своей подружкой прочь. До меня донеслась только одна ее реплика: „Фуй, какой страшненький!“».

Осенью 1987 года Борисов оказался при смерти. Дома ему стало плохо. Пролежал неделю. Врачи поставили диагноз: крупозное воспаление легких. И начали от воспаления лечить. Но температура все время росла. Олега Ивановича решили перевезти в больницу. Уже в критическом состоянии. В сознании все помутнело, и он перестал кого-либо узнавать. Аллу Романовну утешали: «Сколько лет уже болен Олег Иванович? Восемь?.. Что ж, это срок. С его заболеванием мало кто так долго живет». Алле Романовне разрешили дежурить в палате, а Юру отправили домой — вдвоем почему-то там нельзя было находиться. Юра ушел в два часа ночи, уже попрощавшись с отцом. Всю ночь держал руку на телефоне. В шесть утра следующего дня ему позвонила сестра: «Олег Иванович просит принести свежий номер „Советского спорта“. Хочет знать, как сыграло киевское „Динамо“».