Моцарт не придерживался таких правил игры, но не из философских соображений, а только по причине своего нонконформизма. Он прогневил своё окружение и крепкими шутками. Сальери, скажем, мог бы узнать себя в «Волшебной флейте» в образе Моностатоса: «Похвально и такое прекрасное доказательство моцартовского высокого мастерства, как превосходный юмор всей „Волшебной флейты“, особенно выпавший на долю Моностатоса – Сальери. Моцарт выводил не отталкивающий, а смешной образ своего смертельного врага. Одного этого акта уничижения хватило бы, чтобы переполнить чашу терпения. Здесь же и Зюсмайр, этот „друг“ Сальери, которого Моцарт также выбрал мишенью своих насмешек. Такое методичное высмеивание слишком часто кончается чувством ненависти к пересмешнику, а от ненависти прямой путь к отмщению».

VI. Старец Власий

VI. Старец Власий

«Есть два мира, тот, иной, и наш… В принципе, это одно и то же. Царство богов есть забытое нами измерение мира, в котором мы существуем».

На следующий день я встал ни свет, ни заря, когда солнце еще не собиралось всходить, я уже успел добраться до Боровска, снял номер в зашарпанной гостинице, а затем поехал в Рощу, где уже 500 с лишним лет здесь утвердился Боровск-Пафнутьев монастырь. Узнав, что старец Власий будет принимать завтра, а очередь занимать надо ночью, я возвращаюсь в Боровск – эту Мекку художников и знатоков древнерусского зодчества.

Приняв душ, побрившись и проглотив поздний завтрак, я поудобнее расположился на одной из двуспальных кроватей в прохладном, оборудованном кондиционером номере гостиницы на берегу Протвы, чтобы перечитать письмо моей Сони Шерманн…

Боровск раскинулся вдоль небольшой речушки Протва, в десятки раз меньшей, чем Москва река. В других отношениях это был типичный провинциальный городишко, каменных церквей, деревянных приходов и великолепных храмов в нём тоже было хоть пруд пруди. В Подмосковье подстать ему был, разве что, Троице Сергиев Посад с его блистательной Лаврой. В подтверждение этому до моих ушей то рядом, то издалёка доносился церковный перезвон больших и малых колоколов и трели малых колокольцев.

Тут-то я добрался до письма-обращения, направленное герру Сансанычу, но адресованное мне, поскольку Соня по-прежнему считала, что он – мой начальник и ответная депеша придёт к ней в любом случае. Я повертел конверт с прозрачным оконцем, достал депешу: дорогая мелованная бумага была освящена тёмно-синими чернилами и узнаваемым сониным каллиграфическим почерком. Само же письмо было предельно лаконичным: