Однако и Карпаниева защита Сальери, и поведение д-ра Эдуарда Гульденера дали немалую пищу для размышлений. Гульденер хотел выгородить Сальери (это в 1824 году-то!), и этот благородный мотив побудил его при известных оговорках исключить возможность применения яда. Одна та стремительность, с которой бросились на защиту Сальери, подсказывает, что тут что-то не так.

Успешный путь, пройденный Зюсмайром после смерти Моцарта (без неё едва ли возможный), кратко уже описан. Но его ранняя смерть кажется загадочной. «Холера», проставленная в диагнозе, представляется более чем сомнительной, особенно на фоне медленного, несколько лет длившегося угасания, пока он, наконец, не умер в 1803 году в возрасте 37 лет. И похоронен так же, как и великий Моцарт: в безымянной могиле. Не Констанция ли захотела отделаться от потенциального изменника? Вдова Моцарта, проявившая после смерти мужа чрезвычайную активность и поразительную инициативу (на благо себе). За те пять десятилетий, на которые она пережила Моцарта, она не только уничтожила письма, но и надежно уничтожила всё, связанное с масонством, что могло скомпрометировать семью и саму её; а также активно содействовала созданию извращенного образа Моцарта, себя при этом представляя с лучшей стороны.

Теперь, как некогда её мать, она сдавала комнаты, а в марте 1792 года получила от императора годовую ренту в размере 266 гульденов (около трети жалованья Моцарта). Сдавая внаём комнаты, Констанция познакомилась с почитателем Моцарта датским дипломатом Ниссеном: чему можно было у него научиться, Констанция научилась. Она стала деловой женщиной; и когда после десятилетнего знакомства он узаконил свою связь, она стала госпожой Ниссен. Пошло ли это на пользу памяти Моцарта, вопрос другой. В любом случае эта социопатка умела превосходно приспособиться, начала неслыханную игру, по своему усмотрению формируя образ Моцарта.

То, что Констанция была бездушной, видно хотя бы потому, что в других людях она видела только объект для достижения своих целей и, если это понадобилось бы, ради своей корысти она, не задумываясь, пошла бы «по трупам». В силу врожденного дефекта личности ей были неведомы ни любовь, ни чувство вины. Только Ниссену удалось растопить ее ледяной панцирь и содействовать подходящему для нее социальному статусу.

Ее склонность к истеричности и честолюбие остались в неизменности. О Зюсмайре сохранилось не так много данных, чтобы определенно говорить о подобии структуры его личности структуре таковой Констанции, оба они стремились казаться чем-то большим, нежели того заслуживали, Зюсмайр хотел быть, если конкретно, «настоящим Моцартом». Тем не менее, истерические черты характера Констанции в сравнении с Зюсмайром выходят непосредственно на передний план; это не только яркая фантазия, не только кокетство, не только демонстрация страдания, но, прежде всего, ее аффектированная способность к представлению, черта, отсутствовавшая у Зюсмайра. Его можно классифицировать как гипертимную личность, и он, не в последнюю очередь благодаря своей музыкальной одаренности, тоже превратился в честолюбца. Но если сталкиваются два бездушных социопата, как Констанция и Зюсмайр, то такой контакт долго продолжаться не может.