Так ли было дело – весьма сомнительно. Как бы то ни было, но к престарелому композитору были приставлены два санитара. Но, а 1 июня 1825 года Сальери был отправлен на пенсию; место придворного капельмейстера занял И. Эйблер. На следующий день придворный театральный директор граф Мориц фон Дитрихштайн (1775–1864), видимо, в ответ на прямой запрос, писал следующее:

«Заграничные (то есть французские) газеты подхватили старую басню, будто Моцарт умер от яда. Зная обстоятельства его смерти, мы можем объявить это чистой выдумкой и еще более удивиться тому, что сюда могло быть примешано и очернено имя знаменитого и безупречного лица» (из письма от 2 июня 1824 года приятелю, начальнику полиции Йозефу графу фон Седльницки).

Эти важные строчки непосредственно связаны с другим событием, только что взбудоражившим умы венцев. 23 мая 1824 года в венском Редутен-зале исполнялась 9 симфония Людвига ван Бетховена и отдельные части из его же Missa solemnis – повторение знаменитой академии от 7 мая, принесшей композитору огромный успех. На этот раз с галереи полетела листовка, содержавшая стихотворение в 20 строфах «A Lodovico van Beethoven. Ode alcaica di Calisto Bassi». При внимательном рассмотрении это оказалось, однако, скрытым обвинением в адрес Антонио Сальери, а строфы 6, 7, 17, 18 вызвали особенно сильный шум. В стихах, написанных якобы в честь Бетховена, совсем не в добром контексте упоминаются имена Моцарта и Сальери: «Вольфганг, хлороз на стороне того, кто держит отравленный бокал». 7-я строфа словами: «Quel Vecchio, chein non rocavoce Canto Maria piangenteil Figlio incrocexe», – прямо указывало на вину Сальери, хотя смысл и спрятан за религиозно-сакральными сентенциями. Автор поэмы, Калисто Басси, 24-летний веронец, живший в Вене у отца, оперного певца Н. Басси, при последовавшем затем допросе сумел ловко выпутаться из этой истории, все обвинения обратив в чистую случайность. Очень кстати пришлось и то обстоятельство, что цензура не нашла в стихах ничего предосудительного и пропустила их. Поскольку стихотворение было посвящено Бетховену, то он должен был что-то знать об этом деле – ну и, конечно, сам автор! Ведь квартира Бетховена была местом постоянных встреч венского театрального мира. Глухой маэстро, очевидно, не стал предпринимать никаких действий против молодого художника, ощутимо помешавшего его концерту. Таким образом, это событие широкой огласки не получило, растворившись вскоре в мертвом молчании, – ни одна театральная газета не упомянула о нём (Гугиц), ежедневная пресса же скрыла этот инцидент. И всё-таки стало ясно, что наступил тот момент, когда кому-то из сторонников Сальери пора начинать наступление.