Соня вышла из спальни и направилась ко мне. На ней были сандалии, голубые шорты и просторная безрукавка навыпуск. Мне почему-то показалось, что безрукавка мужская, но на Соне она уже выглядела вполне женской. Волосы еще не совсем высохли, и она на ходу продолжала подсушивать их полотенцем.

Она спросила:

– Мне почудилось, или кто-то тут произнес имя Глотцера?

Мне пришлось даже чуть поднапрячься, чтобы вспомнить, кто упомянул Глотцера. Я возразил:

– Вообще-то я обсуждал коллегу Глотцера по антикварному бизнесу Евгения Романцова из Мюнхена.

– А, Романцовы, – протянула Соня, энергично растирая волосы. – И не забудь про его жену Ольгу.

– Кому ты звонил, Рудик? – спросила Соня.

– Своему патрону. Ты с ним знакома.

– А, тот самый седовласый человек, который приезжал и пытался отговорить меня?…

– Тот самый.

– Он не очень хороший дипломат. Все, что он рассказывал мне о твоей… работе, меня просто потрясло, если не сказать хуже.

– У кого-то слишком длинные уши, – съязвил я. – Хоть шёпотом переговаривайся.

Соня потупила взор и произнесла в совершенно ином тембре:

– Я вовсе не подслушивала. Просто когда ты значился Гансом Фрайером или Гансвурстом, агентом по недвижимости во Франкфурте-на-Майне, то я с тех пор ломаю над этим голову. Это что-то вроде кодовой клички?

– Да, это кодовая кличка.

– Твоя?

– Совершенно верно. Кстати, когда я бываю Гансвурстом, то становлюсь жутким сукиным сыном.

Соня весело захихикала, глядя на меня в зеркало.

– Неужто ты думаешь, что я не замечу разницы?

Экс-жена, разумеется, была права. Увы, всё уже не могло быть как прежде, в те благостные семь лет, когда я сидел в берлинском офисе и жил в своё удовольствие, занимаясь имитацией бурной деятельности или ИБД. Мы оба с Соней знали это. Какое-то время нам удавалось жить и общаться в некоем придуманном мире. Но когда я вернулся в Россию, наступил перерыв в наших отношениях, который расставил все точки над i. И вот я снова в Германии. Сейчас мы вернулись к реальности.