Что же толкнуло Давида Давидовича на такой странный и даже опрометчивый шаг — ведь, вернувшись на родину, он мог потерять не только свободу, но и жизнь? Был ли он политически близоруким? Ведь ещё совсем недавно он даже и не думал о возвращении в Россию. «Нет, мысли ехать в Париж я оставил; надо учить и серьёзно сыновей, а писать можно и здесь прекрасные вещи», — писал он Фиалам в 1929-м. 9 июня 1931 года Маруся запишет в дневнике слова мужа: «Ты грустишь, Маруся, о России… Ты хочешь туда ехать? — спросил сегодня утром Бурлюк. — Как ты узнал, что я грущу? — Ты молчишь и чувствуешь себя одинокой. Это неверно, у тебя есть дом, я… детки».

Да и раньше, в 1926-м, он никак не реагировал на слова Василия Каменского, призывавшего к возвращению на родину: «Мы с тобой здесь, сумели бы поднять искусство на высоту, сумели бы окружить себя группой верных мастеров. Когда-то будет? Напиши. Приезжай домой, здесь ты сумеешь устроиться. В Москве, пускай, трудно с комнатами. Зато в Ленинграде возьмём, хоть целую квартиру. Там место не хуже. Да и в театрах достану тебе декор, постановки. Я уже говорил с театрами и все остро приветственно желают тебя, знают, любят. Связи же у меня большие и вполне реальные. И детей твоих можно будет устроить учиться распрекрасно. Неужели для Америки рождены они. У нас, дома, им будет лучше. Убеждён. Ведь различных школ у нас — великий край, — знай учись! Ученье — воспитанье улучшается, с каждым годом. И, главное дети твои будут сынами своей земли, своего строительства, Союза трудящихся. А что впереди даст им Нью-Йорк? Уродство. Отстав от России Советской, они не пристанут и к Америке. Да и зачем им эта Америка в будущем? Объясни. Не разумею. Всё это вместе взятое говорит только за то, чтобы ты снова с семьёй был дома и радовался нашей жизни. Неужели не тоскуешь ты раздольным духом своим в “Плену небоскрёбов”???»

Конечно, находясь за тысячи километров от Америки и ни разу там не побывав, «разуметь» огромную разницу в отношении к свободе, к уважению человеческой личности, да и просто в жизненном комфорте Василий Васильевич никак не мог. Зато практичный Бурлюк понял эту разницу сразу. И крепко держался тогда за новую родину.

В 1935-м, когда в США приехали Ильф и Петров, они с Бурлюком и советским консулом обедали в армянском ресторане. Вот фрагмент беседы, записанной Марией Никифоровной:

«— Когда же, Бурлюк, поедете домой?.. Консул.

— Я имею двух сыновей студентов…

— Но они уже выше ростом отца…

— Да но надо закончить образование…

— Что изучают?

— Литературу и журнализм.