Шура обожал рассказывать о своей фамильной истории, но никогда и ничего не говорил об этих бабелевско-трифоновских подробностях. Так только, упоминал, что в доме во времена его детства бывали вышедшие из лагерей, и он помнил, например, Якубовича – революционера, правнука декабриста и одного из информантов “Архипелага”. Рассказывая ему о большевистской линии моих родственников, я не догадывался, что он мог бы сообщить мне о том же самом намного больше. Но не хотел. Почему? Что-то раздражало его в этих старых подпольщиках и штирлицах из местечек. Он не хотел связывать себя с этой красной еврейской историей, не хотел, чтобы его происхождение было предметом обсуждения – и до такой степени, повторюсь, не хотел, что эта тема, совершенно как в голливудском кино, возникла из пыльной коробки на чердаке только теперь.

Он хотел быть кем-то другим. Кем же?

* * *

О родне со стороны отца он говорил с неизменным удовольствием. Он упоминал и самого отца, известного поэта и сценариста, отношения с которым в юности были, видимо, непростыми, но с годами сделались близкими, и я часто встречал Шуру после того, как он навещал Александра-старшего, чтобы вместе возвращаться по Садовому от Арбата к Самотеке. И бабушку Катю, сестру деда, память о которой была ему особенно дорога, – та была религиозным поэтом, и ее книгу он подарил мне в одну из первых наших встреч. И прадеда, царского генерала медицинской службы Павла Ильича – в свободное от госпиталей время петербургского теософа, умершего, как это было свойственно теософам и царским генералам, в Каргопольлаге. О нем я потом только вычитал замечательное, так узнаваемо переданное через три поколения и самому Шуре: некий парторг Григорьев, из военной академии, где преподавал Павел Ильич, говорил о нем, что тот не любил ругать людей, так как у него есть своя теория – “щадить живую ткань”. Это было огромное, обаятельное русское прошлое – стилистически, несомненно, дворянское, в то же время интеллигентское, но в утраченной его разновидности, какое-то пнинское и докторживаговское, от которого Шура, помимо прочего, сохранял бюст Аполлона, происходивший из семьи убитого в 1918-м кадета Шингарева. А еще, от бабушки и ее предков, ему досталась экзотическая кровь туркестанских князей – в связи с этим имелась шутка, что он мог бы претендовать на должность Туркменбаши, – а уж кто были те ампирные муж и жена с маленьких портретов над секретером, я не запомнил, и теперь не узнать.

Но в самые последние месяцы его жизни в этих рассказах появился еще один герой, которого я не встречаю в своих воспоминаниях о более ранних разговорах. Герой, карточку которого Шура показывал с любовью и гордостью – вместо всех разведчиков и революционеров, мне тогда неведомых, – и по местам службы которого мы уже договорились ехать, когда всё закончилось. Хотя именно с этого человека всё и началось.