Он мягко улыбался и любил взять вас под руку, прежде чем заговорить о чем-то существенном. Он иногда нервничал и сердился, но чаще оставался благодушным, он с уникальной в нашем интеллигентском мире естественностью разговаривал с народом, он обычно пил водку, но никогда не напивался, так только, засыпал, если уж было выпито слишком много. Он был со всеми на “вы”, и деликатность соединялась в нем с шутливой скабрезностью, а высокое с низким – так, как это женится только в пушкинских письмах.

И, главное, он жил с такой размеренностью, обстоятельностью и уверенностью, словно бы существовал здесь всегда, и впереди были тоже как минимум миллиард чашек чаю из маленькой стеклянной кружки.

* * *

Мы познакомились на исходе лета девяносто девятого, при обстоятельствах самых экзотических. Мне было двадцать лет, и я только год-полтора как начал работать в журнальных редакциях, но уже знал, что есть такой Тимофеевский, таинственный и влиятельный человек – всем советует, всё решает, про всё понимает, огромные деньги зарабатывает, словом, про него шептались и сплетничали, но всегда с восхищением, даже если оно было перемешано с иронией. Тут надо сделать шаг в сторону и объяснить читателю XXI века, что так называемая “пресса”, которая в современной жизни совершенно неразличима в море блогов, телеграм-каналов, хаотических кусков информации, – и никому уже нет дела до того, как зовут главного редактора там или кинокритика тут, – тогда была чем-то вроде гряды райских курортных островов. В прессе этой работали взрослые люди, а не подростки, имена их звучали, цитаты запоминались и пересказывались, тексты выглядели не хуже публицистики эпохи добезцаря, а их связи с большими начальниками впечатляли, зарплаты тем более. И Шура, мне еще неизвестный, но уже давно и прочно знаменитый, был королем этого курорта, особенно если говорить о печати, о буквах, а не о телевизоре, к которому он был так же равнодушен, как и я сам.

Но тем летом у меня возникла неожиданная работа: галерист Гельман выбирал бывшего премьера Кириенко в мэры Москвы, собрал для этого целую толпу богемы, и я тоже пригодился для того, чтобы пить, гулять и веселиться, изображая предвыборную суету. Когда всё закончилось и мэром остался Лужков, толпа богемы поехала отмечать конец парада на дачу к Кириенко, куда-то в Барвиху, за высокий номенклатурный забор. Выпив всё, что Барвиха была готова налить, ветераны и дебютанты политтехнологий сели в автобус – и вот там-то, страшно смущаясь, я и познакомился с тем самым Шурой, который, мягко улыбаясь, сказал мне, что он, конечно-конечно, обо мне слышал, и пригласил позвонить-написать. Я уже старше, чем он тогда, но я всё еще еду в том самом автобусе, и всё такой же счастливый, что он меня не отшил.