И, может быть, это самое правильное, что я когда-то делал – двадцать лет шел за ним.

* * *

Я хочу, чтобы вы услышали его голос. Его замечания – в сущности, случайные, в переписке со мной, – но сквозь них его хорошо слышно.

“Я всегда против абстракций и за отдельного человека. Всю жизнь на этом стою”.

“Митя, дорогой, у меня нет скептического отношения к человеческой жизни. Избави Бог от такой мерзости. Да и просто глупости. У меня скептическое отношение к тому, что это стало единственной ценностью. Есть такая ценность как Бог, как отечество, как родной дом, как искусство и гений, который в нем сказывается, я уж не говорю про воинство и воинскую честь, про сословия и сословную гордость, про разные цеха и 19 октября, ну и так далее, и тому подобное. Список можно множить до бесконечности, казалось бы. Но сегодня он стал совсем коротким. В нем номер 1, и ничего больше нет. Вообще ничего”.

“Надо всё проговаривать до конца, для этого мы и разговариваем. Нет, похоронить Николу я совершенно не готов, настолько не готов, что вряд ли это переживу. Но сидение на двух стульях это удел моей скромной диалектики. И я не в состоянии занять один из них: всегда нужен второй. Я понимаю, что карантин необходим. И я понимаю, как трудно в него войти. Но также понимаю, что еще труднее будет из него выйти. И эта парность сомнений не только про карантин. Она буквально про всё. И она не только моя. Современный человек из нее складывается, в том случае, если он не болван, бегущий от противоречий”.

“Меня стали дико раздражать все пожелания Путину провалиться. И нам всем вместе с ним.

Все-таки желание поражения для России страшная мерзость. И очень у нас однообразная”.

“Вы поспешили с последним постом. Русофобия как жопа: чувство есть, а слова нет. Те чувства, которые нам кажутся русофобией, ими так не определяются: они искренне не понимают ачотакова. Они откидывают это слово как неуместное. Не потому, что злодеи, а потому, что характер и тип чувств им кажется другим. И разницу эту надо описать, причем встав в какой-то момент в их позицию, попытавшись ощутить то, что ощущают они. Вы это могли бы сделать лучше всех, но даже не приступили к такой задаче. А ведь подобный текст в конечном счете (спустя время, само собой) мог бы привести к тому, что русофобии станет меньше. Осознать иногда значит избыть”.

“Это не русофобия, Митя. Это то, что зло называется «гнойным еврейским высокомерием», хотя далеко не все евреи этим страдают, само собой. Но явление такое есть. Оно не про то, что другие нации плохи, а про то, что собственная сплошь величава: все великие люди были евреи – и Леонардо, и Рембрандт, и Бах. Это защитная реакция гонимого меньшинства, как правило, не слишком образованного: от дочки Эйдельмана получить такое странно. Геям свойственно то же самое: все гении – геи, а вы не знали?”