И, наконец, в середине нулевых его пригласил украинский олигарх, тогдашний хозяин Донецка, работа была прибыльная, хотя поначалу и утомительная – писать речи, ответы на возможные вопросы журналистов, даже поздравления с днем рождения, править за другими, и всё это нескончаемо согласовывать, – но именно она сделала Шуру прочно благополучным человеком, который мог позволить себе заниматься чем угодно еще – хоть бесплатно, ну или вовсе ничем не заниматься, если не хочется. Но занятие всё равно нашлось.

В 2006 году я поступил работать, смешно сказать, в партию “Справедливая Россия”, всё тем же речеписцем в составе коллективного справедливого разума, Шурина школа заработков, но деньги, конечно, скромные, не те, что в Донецке, но зато и атмосфера была какая-то допотопно душевная, по тем-то уже относительно жестким временам. Я быстро подружился с хозяевами аппарата этой партии, мужем и женой, они были старосветские помещики, милейшие люди, и взяли надо мной шефство. Через год они выдали мне бюджет на журнал: я хотел, я просил, а на них излился щедрый предвыборный поток, и они не пожалели потратиться, – и так вышла “Русская жизнь”, куда я сразу позвал Шуру. Он сначала воспринял это предложение с понятным недоверием – “Справедливая Россия”? журнал? шутите? – но оказалось, что дело не просто всамделишное, но и такое, каких уже тогда быть не могло, полная свобода во всём, от того, о чем и как писать, до того, с кем работать и как организовать весь процесс, – и он увлекся. Формально главным редактором был я, но проблески понимания того, какой драгоценностью является Шура, и какая радость – что-нибудь делать под его ленивым контролем, уже имелись в моем сознании, и потому я старался во всём ориентироваться на него, слушаться его, насколько у меня получалось, и вся редакция окружала его почтением и любовью, когда он являлся на работу часов в шесть-семь вечера и, закуривая, усаживался читать то, что мы к этому времени написали.

“Русская жизнь” удалась, и за этой удачей был его большой труд, несмотря на всю его вроде бы вальяжность и неторопливость. Он любил этот журнал, а я любил те уже полусонные, утренние моменты, когда мы сдавали номер и выходили из бывшего фабричного здания в Малом Каретном, и я провожал его до дома, а он жил буквально за углом.

Но даже и эти ностальгические рассказы про чье-то давнее, потерянное счастливое утро – не объясняют, что такое был Шура.

А он был – памятник архитектуры.

Им и работал.

* * *

Шура не был читателем. Это звучит странно, но он и в самом деле был равнодушен к библиотечным страстям среднего интеллигента, который рыщет по книжным магазинам и хватает что дают – мемуары офицера-эмигранта, историческую монографию, научпоп с завиральными теориями, свежий американский роман – с жадностью симпатичной девицы в одежной лавке. За много лет я с трудом могу вспомнить случай, чтобы он читал книгу, которую еще не читал до того. Но зато те сочинения, что он любил, те, что окружали его с юности – Пушкин, “Анна Каренина”, “Идиот”, Блок, Ахматова, Кузмин, “Смерть в Венеции”, “Опасные связи”, “Леопард”, – их он знал буквально наизусть, постоянно цитируя, и не просто знал, но и как бы управлял жизнью с их помощью, используя их как географическую карту реальности. Он отмахивался от предложений открыть что-то другое – а вот модный поэт Тютькин, ну а знаменитый прозаик Пупкин, не хотите ли? – непременно! – и откладывал всё это, такое “актуальное” (мерзейшее слово), куда подальше, и возвращался к своим любимым шлюпикам и часто повторяемому им credo – “что-то должно измениться, чтобы всё осталось по-прежнему”.