“Но мы с вами должны исходить из того, что Алла Боссарт, русская в Израиле, и евреи в России имеют право на свое гнойное мнение. Все имеют право на свой гной и на то, чтобы его публично излить. И ураган в ответ, что здесь, что в Израиле – мерзость, хотя, конечно, его можно понять”.

“Величие «Илиады», в частности, еще и в том, что, написанная греком и во славу греков, она внушает симпатию к троянцам: они там человечнее. Они страдают, они терпят поражение, у них земная теплая любовь, мужчины и женщины, Гектора и Андромахи, а не холодная, небесная, однополая, как у Ахилла с Патроклом”.

“Алупкинский парк прекрасен. А дворец – дико банальная английская готика, плод воронцовской англомании и его хорошего вкуса, в котором ничего хорошего на самом деле не было. Полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда. Всё это во дворце видно. Это выебон полукупца. Русский желтый дом с колоннами казался ему верхом банальности, поэтому он поставил свою неоготику, которая другая банальность, еще большая, чем наша, только заморская, но красоты в ней немного, зато много вымученного искусственного романтизма, который не стал частью ландшафта. Парк стал, а дворец – нет, такое большое Ласточкино гнездо, воздвигнутое, когда таких глупостей еще никто не носил. Пушкин своим полумудрец полуневежда точно описывает эту беду”.

“Мить, пока нас никто не слышал, скажу вам, как идеолог русской буржуазии: деньги – большое зло, деньги всё нахуй рушат и приводят в запустение, а Собянин, Лужков, какая хуй разница, оба ужасны, оба у них в плену, а свободных не бывает”.

“Всегда и во всём надо искать компромисса. Ожесточение порождает только ответное ожесточение. Половинчатость наше всё. Это я вам как либерал говорю”.

“У меня есть два красных кресла, купленных мною в Питере в начале восьмидесятых в одной из антикварных комиссионок. У обоих кресел на внутренней стороне царги была наклейка-штамп, что они из музейного фонда г. Пушкин. Оттуда их, видимо, списали и отправили на продажу – в государственном или частном порядке, хз. По любому, спиздили, бляди, как говорил Геращенко. Одно из этих кресел я потом обнаружил на фотографии в книжке про Александровский дворец, там оно стояло в кабинете и значилось как сделанное по эскизу Стасова в конце десятых годов девятнадцатого века. Наверное, таких кресел было больше, чем требовалось для интерьера, и часть из них пылилась в кладовых; не факт, что именно на моем сидела императорская жопа. Советская наклейка, кстати, осталась до сих пор, и я вам при случае ее покажу. Но в самом кресле имелись утраты и, хуже того, добавки – другие детали взамен исчезнувших, и это были не точные копии, а свободный полет. Но убирать их и ставить точные я не стал, потому что в любом случае это были бы фантазии, другой полет, да и только”.