Но два года спустя, когда железный занавес лязгает еще и погромче, чем в ранние ковидные времена, и когда к этому лязгу присоединились стрельба и ненависть, и окончательный развод России и Запада с обстрелами атомной электростанции, – я уверен, что Шура отказался жить в современном мире, где погибает всё то, что он любил. Он словно бы сказал – нет уж, увольте, это всё без меня, да и вышел вон.

Это и есть причина его смерти, а всё остальное – лишь перечень неприятностей.

* * *

Я не был на его похоронах.

Я тогда заперся дома, боялся ковида сам, боялся передать его домашним, и в результате совершил одну из тех ошибок, которые уже никогда не исправить – и даже утешительные мысли о том, что Шура скептически относился к любым церемониям и легко простил бы мне эту неявку, все-таки не утешают.

Он так и остался для меня живым, отбывшим неизвестно куда после той нашей встречи 14 марта, а не страшным муляжом человека в гробу (впрочем, те, кто там были, сказали, что этого, к счастью, с ним не случилось). Похороны постороннего человека бывают жутковаты, но любопытны, но прощание с близкими невыносимо, и хочется сослаться на что угодно, лишь бы не видеть. Тем не менее, именно такое, почти всегда вынужденное, неловкое и нелепое, дикое и угнетающее прощание – это и есть наш долг любви, наше бремя присутствия в худшую минуту, и мы должны пройти с покойником эти тяжелые метры, сказать эти путаные слова, мы должны смотреть в пол и топтаться у гроба.

Я этого не сделал.

* * *

Шуру отпевали в храме усадьбы Трубецких. Собственно барского дома там не было уже до революции, парк застроили дачами, а церковь – удивительная для позднего Николая Павловича, когда она была построена, смесь историзма с цитатами домонгольской Руси в ее общем облике, ампира в интерьере и европейской псевдоготики в отдельных элементах ансамбля.

Я пришел туда много позже, разглядывал буквы над царскими вратами – БЕЗСМЕРТНАЯ ТРАПЕЗА, – и пытался представить то место под куполом, куда его положили, а над ним склонились скорбящие в респираторах. Думать об этом было уже поздно, но и не думать невозможно.

А потом погасили свет, мальчик стал читать шестопсалмие, а я вышел на улицу – и оказалось, что от ворот храма начинается бывшая въездная аллея в усадьбу, ведущая теперь в никуда, оборванная временем. Идеальная, картинная липовая аллея с широкой дорожкой между размашистыми деревьями, и сама дорожка в тени, но чуть дальше, где липы так трагически быстро кончаются, эта тень словно бы взрывается пятном яркого света, за которым уже ничего не видать.