В 1925 году мы поехали группой на гастроли в Ростов и Минеральные Воды. Конферировал я, Гаркави мне помогал. Как помогал? Теперь это было бы очень просто: кто-нибудь написал бы для нас остроты, репризы, интермедии, я играл бы их, а он подыгрывал. Но, во-первых, подыгрывать неинтересно, а во-вторых, тогда для конферансье никто ничего не писал и не придумывал, да и сам конферансье почти ничего заранее не готовил. А было у нас с ним так: перед каким-нибудь номером Миша просил меня: «Алексей Григорьевич, дайте я сейчас поговорю». Он шел на просцениум, а я стоял за занавесом наготове: если Миша зарапортуется или обидит кого-нибудь, я тут как тут и перевожу разговор в другое русло. Ведь я хозяин концерта и отвечаю за ошибки молодого Гаркави.

Михаил Наумович и позже любил вызывать зрителя на разговор, экспромтом отвечать на вопросы, на записки, и делал он это всегда весело, занимательно, изредка не очень остроумно, но всегда «с пылу с жару»: отвечал моментально. Но тогда, в 1925 году, он делал это неправильно.

Я всегда считал, что если кто-либо из публики заденет вас грубо, пошло, оскорбительно, бейте его безжалостно, издевайтесь над ним — зрители будут на вашей стороне. Гаркави же в те времена нарочно вызывал кого-нибудь из зрителей на разговор, незаметно наводил на нужную ему реплику и бил заранее приготовленной злой шуткой, стараясь повеселить зал издевкой над неповинным зрителем. Я категорически запретил ему это: «Человек пришел получить в театре удовольствие, и он не враг вам, а друг, а вы его ни за что ни про что срамите перед всем залом. Нельзя так!»

И Гаркави, умный, талантливый человек, согласился со мной. Но… на утро мы поехали со спектаклем в Пятигорск. Представьте себе переполненный вагон, многие стоят. Актерики наши играют в игру. Задают друг другу загадки, скажем, так: что такое — начинается на Щ, кончается на К, пять букв, сукин сын? Оказывается — щенок, и весь вагон смеется! Когда очередь загадывать дошла до Гаркави, он привстал, и какой-то пьяноватый человек плюхнулся на его место. И, хотя все кругом протестовали, он не уходил и уже начал грубить.

Тогда Миша громко сказал: «Игра продолжается! Что такое — начинается на Х, кончается на М, встречается иногда в вагонах?» Тотчас кто-то, самый сообразительный, закричал: «Хам!» «Правильно, хам», — сказал Гаркави и в упор посмотрел на обидчика. Весь вагон долго хохотал, а Миша победоносно взглянул на меня.

Я в душе радовался его находчивости и остроумию, но из пе-да-го-ги-ческих соображений укоризненно покачал головой.