Когда Шерр спросила, почему Роберт это сказал, тот ответил: «Потому что я не умею ее любить».

Шерр заверила его, что подобные чувства нередко встречаются среди родителей, разлученных с ребенком, и что со временем он «привяжется» к дочери.

«Нет, я не из тех, кто привязывается», — возразил Оппенгеймер. Когда Шерр спросила, обсуждал ли он вопрос с женой, Роберт ответил: «Нет-нет, я прощупывал тебя, потому что для ребенка важно иметь дом, где его любят. И ты такой дом предоставила».

Разговор смутил и расстроил Шерр. Она уловила, что, несмотря на абсурдность предложения, оно было продиктовано искренними эмоциями. «Мне показалось, что такое могла мне сказать только личность, имеющая совесть. <…> Передо мной стоял человек, отдающий отчет в своих чувствах и в то же время считающий себя виноватым за них, желающий обеспечить своему ребенку родительское внимание, которое был не в состоянии дать сам».

Вернувшись в Лос-Аламос в июле 1945 года, Китти по обыкновению осы́пала Шерр подарками. Китти застала поселок в предельном напряжении: мужья не вылезали с работы, жены пуще прежнего жаловались на оторванность от мира. Китти начала приглашать на коктейли небольшие группы женщин посреди дня. Джеки Оппенгеймер, приезжавшая в Лос-Аламос в 1945 году, запомнила одно из таких мероприятий: «Хорошо известно, что мы не ладили, и она, похоже, решила, что нас должны видеть вместе. Как-то раз она пригласила меня на коктейль — в четыре часа дня. Я пришла и застала на месте четверых или пятерых женщин, собутыльниц Китти, мы просто сидели — почти молча — и пили. Мне стало противно, и я больше там не появлялась».

В это время Пат Шерр еще не считала Китти алкоголичкой. «Она немного выпивала, — вспоминала Шерр. — В четыре смешивала себе первый коктейль и продолжала в том же духе, но язык у нее никогда не заплетался». Пьянство еще станет для Китти проблемой в будущем, однако, по словам еще одного близкого друга, доктора Хемпельмана, «в Лос-Аламосе она определенно не пила больше других». Алкоголь лился на «холме» рекой, и у некоторых многомесячная изоляция в маленьком поселке вызывала подавленность. «Сначала было весело, — вспоминал Хемпельман, — но с течением времени все устали, сделались нервными и раздражительными, и хорошего стало меньше. Все сидели друг у друга на голове. Развлекаться приходилось с теми же людьми, с кем только что виделся на работе. Друг приглашает на ужин, у тебя нет других дел, но идти все равно не хочется. И они это, конечно, чувствовали. Проезжая мимо твоего дома, видели стоящую перед ним знакомую машину. Все всё про всех знали».