Статья Рестона привела Грея в ярость. Обращаясь к Гаррисону, он сказал: «Вчера вы заявили, что опоздали, потому что “затыкали прорехи”». Гаррисон объяснил, что Рестон знал о приостановке секретного допуска уже в середине января. Грей отмахнулся от этого довода и принялся допытываться у Гаррисона, когда именно он передал копию письма КАЭ репортеру. Оппенгеймер перебил «судью»: «Мой адвокат передал эти документы мистеру Рестону, кажется, в пятницу вечером…» Это лишь еще больше распалило Грея: «Значит, когда вы вчера утром говорили здесь, что затыкаете прорехи, вы уже знали, что эти документы… находятся в распоряжении “Нью-Йорк таймс”?»

«Это правда», — ответил Оппенгеймер.

Рассерженный поведением Оппенгеймера и его адвокатов, Грей обвинил их в преднамеренной утечке информации. Он не подозревал, что негодование следовало обратить на Льюиса Стросса. Председатель КАЭ прекрасно знал о звонках Рестона Оппенгеймеру, и он сам, а не Гаррисон, дал «Нью-Йорк таймс» добро на публикацию материалов расследования. Опасаясь, что Маккарти может опередить его, Стросс решил, что историю больше не следует утаивать, особенно если можно свалить утечку на адвокатов Оппенгеймера. Поэтому 9 апреля Стросс позвонил хозяину «Нью-Йорк таймс» Артуру Хейсу Сульцбергеру и освободил его от обязательства до времени придерживать статью.

Кроме того, Стросс боялся риска превращения дела в «суд прессы» и того, что Оппенгеймер только выиграет от затяжного процесса. Чем дольше будет тянуться слушание, рассудил Стросс, тем больше у союзников Оппенгеймера появится времени на «агитацию» в кругу ученых. Требовалось быстрое решение. Поэтому Стросс на той же неделе отправил Роббу записку с просьбой ускорить разбирательство.

За несколько дней до этого Абрахам Пайс услышал, что «Нью-Йорк таймс» готовится опубликовать обстоятельства дела. Предугадав, что репортеры кинутся осаждать Эйнштейна, он приехал к физику домой на Мерсер-стрит. Когда Пайс объяснил цель приезда, Эйнштейн усмехнулся и сказал: «Проблема Оппенгеймера в том, что он любит женщину, которая не разделяет его любви, — Америку с ее правительством. <…> А выход здесь простой: Оппенгеймеру всего-то надо поехать в Вашингтон, сказать чиновникам, что они дураки, и вернуться домой». В душе Пайс, может быть, и согласился с его словами, но в качестве заявления для прессы они не годились. Он убедил Эйнштейна набросать простое заявление в поддержку Оппенгеймера: «Я восхищаюсь им не только как ученым, но и как прекрасным человеком» и уговорил зачитать его по телефону репортеру.