В первое же утро Оппенгеймер с адвокатами прибыли с почти часовым опозданием. За несколько дней до этого с Китти приключился один из типичных инцидентов. На этот раз она упала с лестницы, и на ногу наложили гипс. Медленно ковыляя на костылях, Китти подошла к кожаному дивану, где сидела рядом с мужем в ожидании начала заседания. Роберт выглядел подавленно, как человек, почти смирившийся со своей судьбой.

«Мы выглядели довольно жалко, — вспоминал Гаррисон. — Ее внешность не добавляла происходящему изящества». Комиссия была «явно раздражена» проволочкой. Гаррисон извинился за опоздание. Туманно сославшись на то, что пресса, возможно, уже пронюхала о разбирательстве, он объяснил задержку попыткой «заткнуть прорехи».

Грей потратил все утро на зачитывание «обвинительного акта» КАЭ и ответа Оппенгеймера. В течение следующих трех с половиной недель Грей неоднократно повторял, что процедура является «дознанием», а не судебным процессом. Однако содержавшее обвинения письмо КАЭ невозможно было истолковать иначе, как элемент судебного процесса над Оппенгеймером. Мнимые преступления ученого включали в себя вступление во множество организаций-вывесок Коммунистической партии, «интимную связь» с известной коммунисткой доктором Джин Тэтлок, связь с такими «известными» коммунистами, как доктор Томас Аддис, Кеннет Мэй, Стив Нельсон и Айзек Фолкоф, ответственность за прием на работу над проектом создания атомной бомбы известных коммунистов Джозефа У. Вайнберга, Дэвида Бома, Росси Ломаница (бывших аспирантов Оппенгеймера) и Дэвида Хокинса, ежемесячное перечисление 150 долларов организации Коммунистической партии в Сан-Франциско и, возможно, самый роковой поступок — запоздалое предоставление информации о разговоре с Хоконом Шевалье в начале 1943 года насчет предложения Джорджа Элтентона о передаче информации из лаборатории радиации советскому консульству в Сан-Франциско.

В своем ответном письме Оппенгеймер признал факт дружбы с Тэтлок, Аддисом и другими левыми активистами, в то же время решительно заявив, что в их отношениях не было ничего противозаконного. «Мне нравилось новое ощущение товарищества» — так он охарактеризовал эти связи. Он открыто признал, что в 1930-х годах был попутчиком коммунистов и вносил деньги на различные инициативы Компартии. Роберт отрицал, что когда-либо говорил, будто «состоял, возможно, в каждой организации-вывеске Компартии Западного побережья», как это утверждалось в обвинительном письме КАЭ. Цитата, заявил он, не соответствовала истине, но если он что-то такое и говорил, «то сказанное было наполовину шуткой, преувеличением». (В действительности эти слова принадлежат полковнику Джону Лансдейлу. Они были частью заданного Оппенгеймеру в 1943 году вопроса: «Вы, вероятно, состояли в каждой организации прикрытия на побережье?» В то время Роберт ответил: «Близко к тому».) Он опроверг причастность к принятию на работу в лабораторию радиации Эрнестом Лоуренсом своих бывших учеников. Касательно дела Шевалье Роберт признал, что Шевалье рассказывал ему о предложении Элтентона: «Я высказался категорически против, потому что предложение показалось мне совершенно неуместным. На этом разговор закончился. Ничего в нашей длительной дружбе не наводит меня на мысль, что Шевалье мог действительно пытаться получить такую информацию. И я уверен, что он понятия не имел о характере моей работы». Оппенгеймер также признал, что об этом разговоре следовало доложить раньше. При этом он подчеркнул, что первым сообщил об Элтентоне офицеру-контрразведчику, и выразил сомнение, что эта история вообще стала бы известна, «если бы не он».