В среду 14 апреля на третий день слушаний Оппенгеймер с утра занял место на свидетельском стуле и отвечал на вопросы Гаррисона о своем брате Фрэнке. Оппенгеймера очень встревожила одна фраза в письме КАЭ: «После этого Хокон Шевалье вышел на вас в связи с этим делом либо напрямую, либо через вашего брата Фрэнка Фридмана Оппенгеймера». Поэтому на вопрос Гаррисона, имел ли Фрэнк какое-либо отношение к делу Шевалье, он ответил: «Об этом я имею очень ясное представление. Моя память свежа и определенно меня не подводит. Фрэнк не имеет с этим ничего общего. К тому же, я сказал бы, это не имело смысла, так как Шевалье был моим другом. Я не хочу сказать, что мой брат не был с ним знаком, но такой подход был бы исключительно окольным и неестественным». Несмотря на совершенно понятное объяснение, Робб и Николс посчитали, что Оппенгеймер говорит неправду, и безо всяких на то доказательств обвинили его во лжи.

В итоге опрос свидетеля Гаррисоном закончился тем, с чего начался, — повторением ответа на письмо с обвинениями. Оппенгеймер и его адвокаты посчитали, что они хорошо выступили. Однако, когда Робб начал перекрестный допрос, стало ясно, что он тщательно разработал тактику, нейтрализующую это хорошее впечатление. Прокорпев над материалами ФБР два месяца, Робб неплохо подготовился. «Мне говорили, что перекрестный допрос Оппенгеймера ничего не даст, — говорил потом Робб. — Что он слишком шустрый и скользкий. Тогда я сказал: “Допустим. Однако ему прежде не приходилось присутствовать на моих перекрестных допросах”. Как бы то ни было, я подготовил перекрестный допрос как можно тщательнее, со всеми подключениями и ссылками на донесения ФБР и так далее. Я предположил, что, если Оппенгеймера встряхнуть как следует с самого начала, то потом он будет сговорчивее».

Среда 14 апреля, пожалуй, стала для Оппенгеймера днем, когда он испытал наибольшее унижение в жизни. Робб вел допрос жестко и придирчиво. Столь безжалостной проработки Оппенгеймер никогда не испытывал и оказался к ней совершенно не готов. Для начала Робб заставил Оппенгеймера признать, что близкие связи с Коммунистической партией «несовместимы с работой над секретным военным проектом». Затем Робб задал вопрос о бывших членах Коммунистической партии. Уместно было бы допускать такого человека, спросил Робб, к работе над секретным военным проектом?

Оппенгеймер: «Мы говорим о сегодняшнем дне или о прошлом?»

Робб: «Давайте мы спросим вас о дне сегодняшнем, а потом перейдем к прошлому».

Оппенгеймер: «Я думаю, что дело зависит от характера и полноты разрыва с партией, от того, что собой представляет этот человек, честен ли он».